Читаем Ресницы полностью

Ресницы

Строится старости самый хрустальный каркас;и плавают женщины возле умерших мужчин;прозрачные стрипки собравши у сжиженных глазв молочную пенку почти ювелирных морщин.Возводится старость, я буду ее заселять.(Пока что она заселяла просторы меня.)(Становится смертною неоткровенная мать,точней: все случайней становится день ото дня.)Все явное вновь обрастает таинственным, кактрехдневной небритостью. Запахи тела втройнеудвоились – это особенный, видимо, знак,скорее, предъявленный, нежели поданный мне.О чудо болезни: простая простуда ведетменя к пониманию боли как формы стекла,текучесть которого сводит и скоро сведетмою протоплазму в песочное имя зола.(Читается Мильтон, а Гамлет в двенадцатый раз,поверивший подлым наветам того, кто воссталпод видом отца, окунулся в кровавый куражчужой «Мышеловки», в которую первым попал.)И твердая нежность, похожая больше на шрам,не пересекает, а делит на части лицо,когда, выкипая из жидкого сна по утрам,я вновь попадаю в покрытое небом яйцо.Все требует жизни, включая наивную смерть,все требует смерти, включая опять же ее,и я на две трети (казалось сначала – на треть)уже позабыл откровенное имя свое.Красивая молодость ходит, как лошадь в воде,и брызги летят, раздвигая пространство собой,и странная старость горит в непомерном трудедвойной – это снизу, а так – одинарной звездой.Любимые женщины падают в небо свое,их боль – точно мусор в углу, подметенный с утра,они, выжимая ночами над ванной белье,почти произносят ужасное слово – «пора»…Они, будто лаком, покрыты старением, ядрожу от восторга, пока белоснежный налетложится на лица, пока молодая земляих старую молодость сладко и медленно пьет.Они безобразны, когда окружают себяпоследней надеждой любить не любовь, а мужчин,но очень красиво ползет молодая змеяих влажных морщин.Мужчины с седыми ногами и Новая Мать,что больше не травит ребенка грудным молоком,зависли над миром, где воды отправились спать,но, что характерно, внезапно проснутся потом…