Я оказался прав. Когда мы спустились по узкой лестнице вниз, нам открылось чудовищное зрелище. Подвал был полон мух. Жирные черные мухи сотнями роились в воздухе. В приоткрытое окошко влетали все новые полчища. Воздух вибрировал от их гула. В помещении стояла отвратительная вонь. Запах крови, человеческих испражнений, рвоты. Весь пол был залит какой-то бурой жижей. В углу лежало обезглавленное тело албанца. Возле него валялся небольшой топорик, лезвие которого густо покрывали ржавые пятна. Но не это было самым страшным. Посреди помещения стоял старый венский стул, к которому проволокой было прикручено то, что раньше было человеком.

Я велел Сашке оставаться на лестнице, а сам, осторожно ступая, подошел к мертвецу на стуле. Тот, кто потрудился над этим несчастным, явно не видел смысла жизни в служении гуманистическим идеалам человечества. Но свое черное дело знал, и крови не боялся. У Хичкока практически не осталось целым ничего из того, что можно было отрезать, сломать или вырвать. Вокруг стула валялись бесформенные куски мяса. Скорее по привычке, чем, надеясь на что-то, я прижал свой палец к шее покойника. Поразительно, но в этом истерзанном обрубке еще мерцала крохотная искорка жизни! Я почувствовал едва уловимое биение сердца. Видимо ощутив мое прикосновение, Кункель шевельнулся. Он попытался поднять опущенную на грудь голову, но сил на это у него не хватило. Тогда я осторожно приподнял голову наркодилера и увидел, что он пытается что-то сказать. Я приблизил свое ухо к его изуродованному рту с осколками зубов и напряг слух.

– Это… был… русский… Я ему… сказал все…, – едва разобрал я хрип Хичкока, сквозь мушиный гул.

– Где Никася? – крикнул я по-немецки. Потом на всякий случай еще раз повторил это же по-английски.

– В Париже… Русский ее… убьет…

Голова человека на стуле поникла, сердце больше не билось. Макс Кункель умер.

9

Вернувшись в пансион, я набрал номер Габора. Пора было серьезно поговорить с миллиардером. Для связи с ним, я использовал защищенную от прослушивания линию, поэтому можно было называть вещи своими именами. Голос капиталистического аллигатора был по-прежнему печален. Видимо груз ответственности за присвоенные богатства легче не стал. Как я и предполагал, Габор уже знал о последних событиях. Пастернак своевременно информировал своего хозяина.

– Вы были у этого, так называемого, Хичкока? Никася действительно у него? – с легким беспокойством в голосе спросил меня олигарх.

– Никася в Париже, а Хичкок на том свете.

– Это вы его убрали, господин Баринов? – вежливо поинтересовался Габор.

– Я опоздал. С ним до меня кто-то поговорил настолько грубо, что от парня осталась едва ли половина. Причем не лучшая. Однако Хичкок успел мне сказать, что это был гость из России, а Никасю спрятали в Париже.

– И что вы думаете обо всем этом, господин Баринов?

– Мне кажется, что ваша дочь почему-то очень нужна двум разным группам лиц. Одни ее похитили и удерживают. Почему похитили и для чего удерживают – пока неизвестно. Другие пытаются ее найти, не останавливаясь ни перед чем. Возможно, где-то в вашем окружении происходит утечка информации. Вторая команда знает о моем задании и пытается мне помешать.

– Что вы предполагаете делать дальше? – задал вопрос Габор.

– Необходимо ехать в Париж.

– Так поезжайте! Я распоряжусь, чтобы Пастернак оказал вам любое содействие.

Я хмыкнул.

– Вам не кажется, Виктор Юрьевич, что пришло время пересмотреть наш договор? История становится, чем дальше, тем страшнее.

– Сколько? – просто спросил этот барыга.

– Пятьдесят тысяч. Половина сейчас, половина, когда ваша дочь будет в безопасности.

Габор не раздумывал.

– Заметано. Свяжитесь с Пастернаком. Договоритесь с ним, как и что. А я прикажу Тарантулу, чтобы он нашел крысу, которая у нас завелась. Не теряйте времени. Я на вас надеюсь, господин Баринов. Крепко надеюсь!

Хотя уже смеркалось, я не откладывая, позвонил Ефиму Борисовичу. Безрезультатно. Человечек не отвечал. Пока я занимался делами, Сашка собрала вещи. Сообразительная девчонка догадалась, что в самое ближайшее время мы покинем наше убежище. Она сбегала в кафе на первом этаже и купила несколько дёнеров – турецких гамбургеров. Мы наскоро перекусили. После еды я снова попытался дозвониться до Пастернака. Тот по-прежнему не брал трубку. Больше ждать было нельзя. Я предупредил хозяина пансиона, что мы на пару дней уедем – осматривать рейнские замки. Сдав ему ключи от комнаты, мы заняли места в БМВ и отправились в гости к маленькому лысому человечку.

Теперь наш путь лежал на север. Пастернак жил неподалеку от главного вокзала Кельна на Вайденгассе. Пока мы добрались до этого тихого переулка, уже совсем стемнело. В бархатно-черном небе зажглись мириады ярких звезд. Теплый вечерний воздух наполняло благоухание цветов. В окнах небольших домиков, которыми была застроена улочка, горел мягкий свет. Слышалась негромкая музыка, смех. Жители отдыхали, играли с детьми, ужинали.