Читаем Реки горят полностью

Полковница Жулавская мало изменилась с того времени, как они были на Сыр-Дарье. Те же тонкие, кисло поджатые губы, то же бесцветное, сухое и сердитое лицо. Только шерстяной платок сняла, что, впрочем, принимая во внимание температуру, было вполне объяснимо. И еще оказалось, что она собственно не была полковницей, а только тещей полковника.

— Странно, почему вам не предложили ехать в Иран? — притворно удивлялась госпожа Роек.

— В Иран… Вы не знаете, как это делается? Взяли кто помоложе, покрасивее, а что ж я? Старуха. Кому я нужна? — ядовито рассказывала полковница, исподтишка осматривая комнату.

— А вы, кажется, уже давно проводите здесь время? Как устроились?

— Да вот, как видите. Много ли человеку надо? Выла бы крыша над головой да кусок хлеба.

— Да, да… Потребности у людей, конечно, разные.

— Как так? — не поняла Роек, но госпожа Жулавская не сочла нужным объяснить. Она сидела прямая, напряженная, словно пришла с официальным визитом.

— И что ж, вы так и удовлетворились этой… физической работой?

— А почему бы не удовлетвориться? По правде сказать, что еще я могла бы делать, — рассуждала госпожа Роек. — Образования я не получила, какая же может быть не физическая работа? А как свинарка я могу еще и рекорды ставить, вот оно как!

Жулавская брезгливо поморщилась.

— Да, разумеется… А вы, — обратилась она к Ядвиге, — тоже к свиньям приставлены?

— Нет, я к овцам.

— К овцам… Ага…

— А вы что намерены делать? — в упор спросила Ядвига, которую раздражало презрительное выражение на лице гостьи.

— Я? Да вот… осматриваюсь. Хотя, что поделаешь, может и меня загонят в какой-нибудь… коровник? В конце концов ведь я в полной зависимости от их милости. Вот до чего довели меня дорогие соотечественники! Впрочем, вы читали в последнем номере «Польши»? Сам посол заявил, что нам придется жить своим трудом.

— Мы посольский журнал не читаем, — сухо отрезала Ядвига.

— Но я вас уверяю — посол именно так и сказал! «К сожалению, говорит, к сожалению, каждому придется жить своим трудом…» Конечно, господину послу легко говорить «к сожалению». Он-то ни в чем не нуждается. Что ему до того, что такой женщине, как я, пришлось скитаться, просить подаяния у большевиков? Выразил сожаление — и считает, что выполнил свой долг… Впрочем, посол говорит о тех, кто уезжает. Оказывается, в Иране они тоже не могут ничем людей обеспечить.

Госпожа Роек шумно вылила в корыто воду, подогревшуюся на печке, и принялась засучивать рукава.

— А чем же их там должны обеспечить? Ишь ты, как всякому охота на готовые хлеба… Ничего, пусть поработают, не помрут от этого.

— Конечно, — процедила сквозь зубы Жулавская, — если кто к этому привык…

— А конечно! С малых лет работаю — и ничего, жива еще. Уж мы-то работы не боимся; правда, Ядзя? — весело бросила она Ядвиге, старательно латавшей штанишки Олеся.

— Впрочем, — еще высокомерней и злее процедила сквозь зубы Жулавская, — все это скоро кончится.

— Что кончится? — удивилась госпожа Роек.

— Война.

— Вы полагаете?

— Конечно. Вы же знаете…

Да, они знали. Радостные весенние дни кончились. В глухом молчании, со сжимающимся сердцем люди слушали теперь сообщения Советского Информбюро. Остановилось наше наступление под Харьковом. Керчь была в руках врага. Не оправдались радостные обещания весны — лето было трудное, горькое лето тяжелых оборонительных боев.

— Мы должны работать вдвое больше, вдвое лучше. Мы должны напрячь все силы, чтобы помочь фронту, — говорил Павел Алексеевич, и все именно так и понимали. — Здесь тоже фронт. Мясо наших свиней, коров, наше зерно кормят солдат. Пища так же нужна, как и патроны. Шерсть наших овец одевает солдат, — одежда так же нужна, как и оружие. Мы трудимся для фронта, мы также являемся частью этого фронта, только в лучших условиях: над нами не висит смерть, нам не угрожают ни бомба, ни пуля. Тем более мы должны выполнить свой долг.

Да, это было именно так. Павел Алексеевич говорил то, что думали, что сознавали они все.

Чувствуя под руками мягкое серебристое овечье руно, Ядвига думала о том, что оно превратится в сукно солдатской шинели, солдатской гимнастерки. Солдат, который наденет эту шинель, никогда не узнает, кто с мыслью о нем любящими руками ухаживал за овцами на далеких пастбищах и лугах Тянь-Шаня. Да и Ядвига никогда не узнает, кто надел шинель из шерсти выращенных ею овец. Может быть, Стефек, а может быть, и Петр? Нет, скорее всего это будет неведомый человек, фронтовик, которого она никогда в жизни не видела. Но с этим неведомым человеком ее связывали узы более крепкие, чем со многими, которых она хорошо знала. Ради него она дежурила по ночам, когда ягнились овцы. Ради него вскакивала на рассвете, чтобы выпустить их из ограды. Ему были посвящены все часы ее труда, все ее заботы, все ее мысли и чувства. Особенно теперь, когда фронтовому солдату так трудно, особенно теперь нужно помогать ему всеми силами не только рук, но и сердца.