Читаем Реальность сердца полностью

— Одумайтесь! Араон, что скажет ваш брат? Оба ваших брата?! Госпожа Эйма, ваши мать и отец… вы оба не имеете права рисковать собой!

— Отец поймет, — решительно нахмурилась девушка. — И мать поймет. Вы знаете, кто моя мать? Она служила Собране десять лет! И рисковала уж куда больше, чем в поездке по собственной стране! Чем я хуже?

— С Элграсом ничего не случится, и с Фиором тоже. Конечно, они будут волноваться, но это не самое страшное в жизни, — Араон был куда тише, но в нем откуда-то появилась хорошая, спокойная мужская решительность. Удивительно не ко времени, но, надо понимать, несвоевременность юноше на роду написана… — А вот герцог Гоэллон… И еще Скоринг. Нет уж, мы должны его догнать! Пока еще не поздно успеть. Брат Жан, вы, кажется, умеете преследовать людей?

— Умею.

— Нам понадобится ваша помощь, — заявил принц. Властно так, как и подобало его высочеству — надо понимать, запоздало вспомнил все, чего ему учили пятнадцать лет кряду. — Без вас мы рискуем опоздать или заплутать.

— Араон, как вы назовете подобное предложение? — мрачно спросил брат Жан.

— Чудовищной наглостью, — улыбнулся белобрысый подросток. — Достаточно точно?

— Вполне. Что ж… вы не оставили мне иного выбора. Сквозняк в душе подозрительно быстро затих, сменившись теплой звонкой уверенностью в своей правоте — это монаха окончательно доконало. Безумие, сущее безумие: срываться в обществе девушки и принца-подростка на розыски герцога Эллонского; но почему кажется, что это — единственно верное из возможных действий? Потому что такова воля Сотворивших… или потому, что сам брат Жан только на три года старше девицы Эйма?

Саннио честно порывался не спать всю ночь; вопреки распоряжению или просьбе дяди, он собирался проводить его. Хотя бы из окошка вслед посмотреть. Да и после недавнего разговора заснуть казалось… кощунством. Самое то слово. Проснешься – и уже не сумеешь удержать то невероятное ощущение, которым пока полнилась грудь.

Рука на плече, и невозможно заглянуть в лицо, а до того — ровный спокойный голос, не менявший тона даже на самых жутких моментах рассказа…

Слишком хорошо понятно, что это было: прощание. Только ничего нельзя сделать. Лишь смириться. Больно, страшно, невозможно — а нужно. Придется — плакать в подушку, не стесняясь слез, надеясь только, что выходит достаточно тихо; любого вошедшего Саннио наверняка убил бы. Нельзя так, нельзя — говорить, что, наверное, не вернешься, а всем разговором давая понять, что точно. Говорить — а потом отправлять спать, обняв напоследок. Нельзя — а придется смириться, принять и вытерпеть. Решимости, смирения и терпения хватило ровно до полудня: где-то за час до рассвета молодой человек все же заснул. За столом, в обнимку с чашкой бодрящего напитка. Обнаружил себя уже раздетым и в постели; Ванно объяснил, что молодой господин заснул и его уложили спать, как подобает.

— Очень крепко вы заснули, мы вас будили — бесполезно, — вздохнул слуга.

— Герцог уехал?

— Еще затемно. Вместе с остатками сна куда-то делась и вчерашняя тупая покорность.

«Надо же было повести себя таким бараном! — негодовал Саннио. — Дурак, щенок, бестолочь паршивая, кролик безмозглый… Да разве можно было оставаться?! О чем я только думал?»

— Хорошая была чашка, — не без иронии заметил Бернар, указывая на обломки фарфора под кулаком. — Чем же она провинилась?

— Оставьте меня, — нахмурился молодой человек, отряхивая ладонь. — Я не хочу вас видеть до вечера.

— А я чем провинился? — еще ядовитее спросил капитан охраны.