Читаем Развязка полностью

Левая рука Маши была в жёлтой меховой перчатке, но правая была обнажена. Как у всех женщин севера, руки у Маши были небольшие и красивые. Её обнажённая рука раскраснелась от холода и выглядывала из беличьей опушки рукава шубки, лукаво ёжась как розовая мордочка лисёнка, наполовину спрятавшегося в нору. Бронский неловко снял огромную волчью рукавицу, похожую на принадлежность какого-то странного доспеха, и маленькая ручка Маши утонула в его мозолистой ладони, затвердевшей как кора от постоянной работы на суровом воздухе зимы.

-- Куда пошёл, Борис Дмитрич? -- сказала девушка. -- О, я знаю, к Павлихе, небось!..

Она стояла перед ним, немного подавшись вперёд грудью и откровенно улыбаясь. Рука её задержалась в его руке, но глаза её глядели совершенно наивно и простодушно. Глаза у Маши были такие большие и голубые, как будто она родилась не на берегах Сибирского моря, среди черномазых помесей "карымского" [карым на сибирском наречии означает: метис.] колена, а где-нибудь у Ильменя или у Клязьмы. Голова Маши была повязана лёгким шалевым платочком, поверх которого был накинут меховой колпак, пришитый по местной моде к воротнику шубки. У Маши была очень тонкая и нежная кожа, на щеках её горел нежный румянец, и голубые жилки просвечивали у висков. Всё её лицо было нежно, даже хрупко, и говорило о слабости здоровья, свойственной русским женщинам на севере, которые легко поддаются болезни и отцветают, едва успевая расцвести. Оно свидетельствовало о вырождении русской расы среди ужасных условий голодного и холодного севера. Вся фигура Маши напоминала случайный цветок, который вырос на прогалине среди нерастаявших сугробов и увянет при первом новом заморозке, в майскую ночь, ещё не дождавшись лета. Но в эту минуту голубые глаза Маши светились оживлением.

-- К Павлихе идёшь? -- повторила она с улыбкой.

Ой принесло тебя из дальней далиночки

Девушек, Ваня, удаленький парень, да девок сомущать, --

тихонько пропела она, продолжая свою песню. Минуту или две они шли вместе.

На твои я глазки, парень родименький, насмотреться не могу!.. --

пела Маша.

-- Пойдём по Голодному концу? -- предложила она внезапно, снова обращая к Бронскому свои весёлые голубые глаза и, очевидно, выражая уверенность, что молодой человек идёт на другую сторону речки вместе с нею.

-- Ух, вы русские, медведи, -- прибавила она и рассмеялась.

Маша заигрывала с Бронским так откровенно, что это казалось естественным проявлением её природы и даже шло её открытому личику, точно так же как чёрная шубка и шалевый платок на голове. В Пропадинске господствовала вольность нравов, райская и первобытная как на каком-нибудь острове Тихого океана до посещения его европейцами. Парни и девушки сходились для игрища на так называемые "вечёрки", избирали друг друга, повинуясь каждому минутному влечению, потом, при первом охлаждении, мирно расставались без ссор и сожаления и переходили к новым увлечениям.

-- Скажи, парень, -- начала Маша беспечным тоном, -- почто вы такие мохнатые?.. Старики?..

Девушки давно заглядывались на русских пришельцев, большая часть которых была в расцвете молодости, но пришельцы держались в стороне, оберегая свою чистоту и книжную суровость. При этом, однако, девицы мысленно делили пришельцев на две категории: "мохнатых" и "гладколицых". Мохнатые, заросшие бородой, не имели в их глазах никакой привлекательности. Их приравнивали к старикам, ибо у местного мужского населения бороды вырастали только в среднем возрасте. Между прочим, имя "русских" присваивалось пришельцам как исключительное наименование. Себя же самих жители называли "пропадинский народ". Бронский был молодым из молодых, и лицо его мало отличалось от гладкого лица девушки, шедшей с ним рядом.

"Голодный конец" лежал поодаль уже на другом плёсе извилистой речки. Они свернули влево, прошли вдоль высокого забора, огораживавшего полицейский двор, и очутились прямо в лесу. Тропинка, извивавшаяся среди узловатых лиственничных корней, была так узка, что иногда не было возможности идти рядом. Белка молнией стрельнула через дорогу, взлетела на дерево и остановилась на суку, прямо над головами молодых людей. Трудно было поверить даже в этом уединённом краю, что эта дорога проходит внутри города, соединяя его разбросанные части.

-- Скази, парень! -- продолжала Маша доверчивым тоном. Пришепётывание, свойственное местному русскому говору, придавало её речи особенно наивный и детский оттенок. -- Сказывают о вас, русских, что вы к жёнам немилосердные...

-- Немилосердные? -- переспросил Бронский.

-- У русских мужиков, сказывают, жёнам с другими любиться нельзя, не то убьёт.

-- Зачем же с другими любиться? -- спросил Бронский, поражённый спокойствием её тона.

-- А почто нет? -- сказала Маша. -- Много мужиков-то! Палец в кольце -- не замок на крыльце. А о девках сказывают, -- продолжала Маша, -- что, если которая принесёт ребёнка, отец выгонит её на снег и домой назад не пустит.

-- Бывает, что выгоняют! -- подтвердил Бронский.