Да и нечего было теперь вроде бы жалеть и холить. Косо, впопыхах, навешенная на сейф картина при этом была старательно, можно сказать, ревниво исполосована ножом. Такая варварская ревность казалась, на первый взгляд, бессмысленной; но…

Две древние готские руны, «обила» и «хагал», сразу бросились в глаза.

Да и не мог бывший штандартенфюрер заграничного отдела абвера «Ausland» Карл-Йозеф Бреннер их не заметить, слишком намётанный был у него глаз. Особенно за предвоенные годы и особенно на эти письмена. Точнее сказать, шифрограммы.

Карл-Йозеф спросил:

– Какое сегодня число, Стефан? – не глядя, через плечо и добавил чуть слышно: – Мне тут, кажется, назначили встречу…

Но адъютант Стефан Толлер, присутствие которого в кабинете было всегда обязательным, как портрет Гитлера, почему-то не ответил.

Глава 10

Тихая песня громким голосом

Экстерьер в садовой ротонде

Толлер тем временем пытался разобраться в своих ощущениях, и пока безуспешно. С одной стороны, рёв бронетранспортёра где-то поблизости, в дебрях заброшенной части парка, внушал некоторый оптимизм: «Подоспела “фельдполицай”! Сейчас навалятся и…»

И тут, по здравому размышлению, оптимизм заметно таял. Мало того, что пули MG-36 уже разок высекли известняковую крошку прямо у него над головой из ребристой колонны ротонды, а пуля, как известно, «дура»… Но и русские, судя по деловитому взгляду златокудрого, как античный Купидон, матроса, не имели никакого желания вернуть дорого доставшийся трофей в целости и сохранности. Не было во взгляде «Купидона» никакой сочувственности, даже драматической: «На кого ж ты меня покидаешь?» Зато: «Так не достанься же ты, сука, никому!» – читалось очень даже отчётливо. И даже Стефаном, не искушённым в уголовной лирике, и даже сквозь мутное пенсне, почти невооруженным взглядом, читалось.

Посмотрел на него так «Купидон», когда приготовил пару гранат и заменил, надо думать, пустой магазин шмайсера на полный, из вещевого мешка.

Почти то же самое проделал кряжистый пожилой матрос с висячими усами: стал быстро и ловко снаряжать «банку шпрот» – дисковый магазин ручного пулемёта – медными шпротами патронов.

Судя по всему, русские собирались, как это у них водится, долго, упрямо и героически умирать, а вот соотечественники Толлера почему-то не торопились. По-сорочьи полошились где-то совсем рядом автоматы, раз за разом лаял пулемёт полугусеничного «шверера», пули состригали лапчатую листву, пороли жухлый дёрн и щербили колонны ротонды… Но только пули. Гранаты, в соответствии с тактикой ближнего боя, не летели, и не слышно было ни «Hurra!», ни «Рус, сдавайся!», которых – сам не знал Толлер – он больше ждал или боялся? Никто не рвался заработать нарукавную нашивку: «набор для отбивной» – штык-нож с гранатой-колотушкой, нашивку «За рукопашный бой».

Не спешили и русские вырываться из кольца, наверняка уже замкнутого вокруг ротонды. Не спешили, явно готовясь к обороне. И это несмотря на то, что эта часть парка была подходяще глухой, есть где попутать следы. И подземный ход, если только Толлеру, кротовьи ослепшему, не померещилось, имел продолжение и за беседкой. По крайней мере, его провожатый чуть не проскочил выход к ротонде. На несколько шагов они даже вынуждены были вернуться…

Чего же они все тогда ждут? И эти… И наши…

Но вот, кажется, взревел дробным рокотом двигатель «шверера», словно кто рассыпал упругий горох по полу. «Сейчас пойдут…» – так же, наращивая частоту, застучало-забилось сердце Стефана, хотя, казалось бы, куда уж чаще? И так в кадык бьёт.

Толлер стал затравленно озираться в поисках спасительной щели или выхода. Но даже мысленные его потуги рвануть куда подальше в сумятице боя пресёк взгляд его бывшего провожатого. Взгляд, с которым он покосился на него, похлопывая ладонью по прикладу автомата.

Стефан затих, и, к немалому его удивлению, вскоре затих и рёв двигателя. Заглох в пороховом треске перестрелки, удаляясь.

Если только не показалось – бронетранспортёр укатил…

С крыши на грешную землю

– А к лозунгу «Молодежь, на танки!» ты отнёсся так же легкомысленно? – спросил старший лейтенант Новик, когда, съехав по склону крыши в ворохе прелой листвы, упёрся ногами в кованую решётку ограждения.

Колька Царь, позади него, отплевавшись от стручков акации – вихрь лейтенант поднял изрядный – недовольно проворчал:

– У нас и без всяких лозунгов каждый босяк мог угнать и «Руссо-Балт», и «ХТЗ»…

– Так ты у нас, оказывается, не херсонский рыбак, а херсонский босяк! – задумчиво хмыкнул лейтенант, перегнувшись за восточно-ковровый узор ограды.

– Найди десять отличий… – так же рассеянно отозвался Колька, уже поняв – а скорее увидев – к чему клонит командир, и обдумывая следующий манёвр.