– Так тебя Блитц зовут, – сказал, подходя, Яков и положил руку на голову пса-убийцы. – А что, бегаешь ты хорошо. Не буду тебя перекрещивать.

Боцман тем временем с автоматом наизготовку приблизился к раненому немцу.

– Нихт шиссен! – попросил тот и поднял с трудом обе простреленные руки.

– Не стреляй, – приказал Войткевич.

Подошел чуть ближе и разразился парой быстрых гортанных фраз. Немец, кивая и всё повторяя «герр официер», ответил тремя такими же быстрыми фразами. И добавил ещё одну, умоляюще протягивая к Войткевичу простреленные руки.

– Ну, вот ещё, – бросил по-русски лейтенант. – Гансов я ещё не перевязывал. Сам справишься.

И приказал боцману:

– Подбери гранаты, магазины – и уходим.

…И побережье

– Уходим! – приблизительно двумя часами раньше, ещё в предрассветной туманной мгле, выкрикнул и лейтенант НКВД Новик, и полоснул длинной очередью, в полмагазина шмайсера, в сторону берега.

Довольно древний, если не времён Ноевых, то времён «Потемкина» точно, рыбацкий баркас прокашлялся ватными клубами дыма, смешавшимися с морским туманом. К счастью, паровой двигатель артельщики успели поменять на французский бензиновый, от битого «Ньюпора». Задрожал баркас дряхлым своим телом – и косо, неуклюже отвалился от дощатого причала.

– Как-то они не слишком настаивают, а, товарищ лейтенант? – заметил Колька Царь, высунувшись из машинного люка. Он вытирал руки промасленной ветошью и вглядывался в берег, тонущий в слоистых вихрях тумана, уже расцвеченного солнечной позолотой и латунью. – Могли бы и с береговой батареи салют дать…

– Типун тебе, Николай Николаевич, – утёр со лба пот тыльной стороной ладони Новик и оставил ладонь у бровей, хоть особенной нужды в козырьке для глаз ещё и не было.

Немцы, действительно, мелькали по причалу серыми размытыми фигурками, уже мельчая, как неведомые головастые насекомые. Мелькали густо, но каких-то особенно радикальных мер по задержанию разведгруппы почему-то не предпринимали.

– Ты как, Настя?! – спохватился Новик, подскочив с палубы («бог с ними, с фашистами, это уже их заботы) и бросился к фанерной двери рубки, расчерченной многоточием обугленных дырочек.

– Нормально…

Скрипнули петли – и Настя с радостью спрятала усталое, раскрасневшееся лицо на его плече. Впрочем, тут же блеснули лукаво-счастливые искорки в антрацитовых зрачках:

– Жить стало лучше, жить стало веселей!

– Поживём ещё… – кивнул Саша, осторожно беря любимое лицо в ладони…

Глава 13

Кому дадено, с того и спрос

Туапсе. Штаб КЧФ. Особый отдел

– Давид Бероевич?..

Не оборачиваясь, Гурджава почти рефлекторно скривился, словно хватанул неразбавленного спирта, как обычно, замаскированного в графине комиссара Курило. Но это не был голос начальника флотского политотдела. Пожалуй, хуже. Этот вкрадчивый, хоть и несколько скрипучий, голос принадлежал начальнику Особого отдела подполковнику НКВД Овчарову.

– Да, Георгий Валентинович?

– Зайдёмте ко мне, товарищ полковник… – походя прихватил Давида за локоть главный флотский особист.

Прихватил именно деликатно, как без товарищеской простоты, так и без субординационного пиетета.

– Надеюсь, не для дачи показаний? – мрачновато улыбнулся Гурджава.

– Но и не на партию в шахматы… – в тон ему, но без тени улыбки, ответил Овчаров, чтоб сразу почувствовалось, «кто в доме хозяин».

Никакой «козырной» особенности не проглядывалось в наружности подполковника, так что и «масть» не разберёшь. Не брил головы, как почти весь поголовно армейский генералитет или такие же рангом, но всё же пародийно полувоенные, партийные тузы. Не корчил панибрата, такого из себя «денщика в генералах», что нередко случалось видеть даже среди представителей Ставки. И даже не играл штатного Мефистофеля сообразно демонической своей должности. Чёрт знает, что такое. Не номенклатурный какой-то товарищ…

Зашёл в свой кабинет и, плюхнувшись на стул с дерматиновым седалищем, тут же, с кряхтением, стал стягивать сапоги, явно узкие в щиколотках, но опять-таки без всякого рисования «что дозволено Юпитеру». Извинился даже:

– Вы уж простите старика, ноги пухнут.

И без перехода, после этой вполне домашней сцены, словно обухом по голове:

– Как вы отнеслись к провалу вашей июньской вылазки в Гурзуф, Давид Бероевич?

К Гурджаве обернулось добродушное лицо председателя колхоза, мягко пеняющего агроному за просрочку посевной. Банно-красное лицо с высокой лобной лысиной и низкими – почти бакенбарды, – висками; одна щека смята подпёршим её кулаком.

Давид Бероевич невольно отпрянул к спинке стула. Поначалу слов не нашлось, но уже через секунду и искать не понадобилось, горский нрав взял гору:

– Что за хэрня?! – вдруг прорезался забытый юношеский акцент. – Какой провал?!

Громыхнув стулом, Гурджава подскочил со стула и зашагал в дальний конец огромного орехово-сумрачного кабинета, потом обратно. Вскипев, он то ли забылся, то ли наоборот, почувствовал себя как дома, будто в своём кабинете, и это не его приволокли в Особый отдел, а Особый отдел припёрся к нему и несёт чёрт знает что такое…