Читаем Разведотряд полностью

Яшка, привыкший и приученный жизнью читать по глазам, читал это явственно – и не понимал… Не понимал и старшина, может, и не разглядевший ещё этого злого отчаяния в глазах восставших мертвецов. Не разглядел восстания. И по факту, и по содержанию…

– Какого хрена они тут отлёживались? – прохрипел старшина, упав на колени и утерев лицо пилоткой. – До наших же рукой подать, а они тут под огнём друг под дружкой ховались. А?

Он вопросительно и тревожно взглянул на Войткевича, но ответ пришёл раньше, чем тот успел даже предположить.

С гребня высотки, с нашей стороны, легко узнаваемо – раздолбанной швейной машинкой – застучал «максим». Через миг к нему присоединился другой. Пыльное многоточие предупредительно пробежало впереди ботинок красноармейцев, сыпануло землёй в грязные обмотки, и почти тотчас же – к полному онемению старшины, – выбило кровавые брызги из гимнастёрок…

На секунду онемел и Войткевич, когда увидел, что и его бойцов, только что выбравшихся, вырвавшихся, выдравшихся из немецкого тыла, только что избежавших ежесекундной угрозы плена и самой смерти, только поверивших в окончание этого затянувшегося кошмара, – его бойцов так же опрокидывают, сбивают с ног, останавливают и ставят на колени в трагическом недоумении предательские очереди.

Руки солдат, освобождённые от винтовок и автоматов, – их уже совали за спину, чтобы освободить для объятий – охватывают головы, защитно выставляются вперёд, и даже снова, рефлекторно, тянутся к оружию…

«Ура!» атаки, прорыва, вот-вот готовое смениться бессвязными и бессмысленными, как счастливый плач, криками радости, в которых только: «Братцы! Братишки!» можно разобрать, сменилось: «Братцы?! Братишки?!..», но уже испуганно-удивлённым. И вскоре там, где прозрение наступило раньше, бессильно-злобным: «Суки!»

Чем всё закончилось, Войткевич увидеть не успел и не успел даже додумать. Очнулась батарея тяжёлых минометов, виденная им во втором эшелоне немцев, меньше чем в километре отсюда, от высоты. Заглушая расстрельный пороховой треск, взвыли над высоткой и, просыпавшись с задымлённого неба обильным стальным градом, засвистали крылатки…

– Ложись! – Яша кричал уже в этом проклятом закопченном небе, резко и внезапно подхватившем его с земли…

Начало мая 1942 г. Ак-Монайский перешеек

– Ты, Яков Осипович, теперь должен доказать, что мы тебя не зря не расстреляли.

Честно говоря, трудно было догадаться, всерьёз это говорит Ломанов, или такой вот у комполка юмор прорезался. От непреходящей усталости и дурных предчувствий, которые сгущались и сгущались над фронтом.

Во всяком случае, лейтенант (ломановской милостью хоть не старший, но всё же лейтенант – что заметно значительнее, чем разжалованный рядовой) Войткевич почёл за благо не пререкаться и ответил примерно с тою же интонацией:

– Доверие оправдаю. Как всегда.

– Мог бы и смолчать, – вздёрнул короткий нос комполка. – С учётом и в соответствии. Ладно, иди, принимай команду. Там десяток с хвостиком разжалованных – их поставишь комодами и первыми номерами: я вам два станкача даю и три ручника. А остальные – дюжина «политических» и урки, пробы ставить негде. Видел я их. Ну, да ты сам разберёшься, а сроку тебе – два дня и пойдёшь фрицев щупать.

И Войткевич отправился принимать команду.

Рота была наспех создана ещё за два месяца до знаменитого и, как некоторые считают, переломного приказа № 227 Верховного из разжалованных, но, вопреки Мехлисовской паранойе, не расстрелянных командиров. А ещё – из полутора десятков морпехов поневоле (с потопленных катеров) и из лагерников свежего призыва. Временно размещалась она в трёх блиндажах за второй линией траншей, на восточном склоне сопки.

Лагерников здесь было – всякой твари по паре, то есть по два десятка и «политических», и уголовников, пожелавших сменить лагерную пайку на фронтовую. Называлась она «особая рота» – название «штрафная» подобным формированиям начали присваивать позже.

Временно исполняли обязанности командиров взводов до прибытия комроты, Войткевича, два внешне контрастных бойца.

Один – Григорий Лоза. Он запнулся, начав по привычке выговаривать «капитан». Сглотнул и перешёл на положенное: «Боец особой роты». Невысокий, смуглый, жилистый мужичок, и неожиданно голубоглазый. Из терских казаков, как выяснилось. А за что разжаловали и за что попал в особую роту – так и не выяснилось, но о выборе своём Войткевич не пожалел. Второй – рослый, под два метра, широченный в плечах волыняк Мыкола с подходящей фамилией Здоровыло. Как раз из тех, которых не расстреляли ни в Ковельской, ни в Луцкой тюрьмах, а благополучно вывезли по этапу в Сибирь. Может быть, в своё время «эмка» красного директора и по совместительству контрразведчика Яши проезжала, звеня цепями, мимо их этапа…

Их обоих Войткевич, не раздумывая, так и оставил командирами взводов.