Вовремя. Бурый клуб дыма выскользнул из окна насосной, оставив рыжий язык копоти, но почти тотчас высунулся в пролом ствол и мосластый кулак, стискивая пенал магазина MP-39. Вспыхнул трескучий фейерверк порохового огня.

Немцы ворвались в насосную.

Пригибаясь и огрызаясь короткими очередями, Колька Царь и Войткевич побежали по парапету шлюза. И ни тот, ни другой в шуме воды и шквале перестрелки, разумеется, не расслышали скрип винта, отворявшего люк на башне рубки.

Не заметили, как в отверстии люка показалась фигура в затрапезном сером вязаном свитере, но в каске с распущенными ремнями. Выдернув из-под себя ручной пулемёт, немец, часто моргая от визга пуль, щелчков по броне лодки и по бетону и чуть ли не норовя просесть обратно в бронированную прорубь, осмотрелся.

Увидел двух диверсантов. К вящему его удивлению, не в какой-то там специальной амуниции, а в одних только портках с сапогами.

Увидел – и приладился щекой к короткому прикладу MG. Каска затряслась на его голове, сползая на затылок.

Пыльные фонтанчики проскочили как-то между сапог Кольки Царя, но сшибли с ног лейтенанта Войткевича, словно кто-то городошную биту ему в ноги бросил.

Неверно пропетляв шага три-четыре, Яков оказался на самом краю шлюза. Взмахнул, балансируя, рукой с автоматом…

Колька обернулся только после того, как кубарем, через голову, выскочил из обложивших его кругом злых пылевых фонтанчиков. Но лейтенанта Якова Войткевича уже не было на парапете.

Туапсе. Штаб КЧФ. Особый отдел.

Лето 1943-го года

Георгий Валентинович побарабанил пальцами по коричневой шершавой папке личного дела «Лейтенант Войткевич Я.И. командир особой…» – читай, штрафной, хмыкнул Овчаров – «роты 7-й бригады морской пехоты».

– А этому каковых пряников? – вслух пробормотал подполковник НКВД, пододвинув наградной лист. – Героя… Ни много ни мало…

Сунув папиросу в пухлые губы, он зажал плечом и бульдожьей щекой телефонную трубку.

– Это Овчаров. Дай-ка мне особый отдел 7-й бригады…

За время насекомых тресков и посвистов в трубке, подполковник успел выпотрошить спичечный коробок и закурить.

– Александр Гаврилыч? Это Овчаров. Ты такого Войткевича, лейтенанта, помнишь?.. Ага. Вот и мне кажется, что ежели не тёмная личность, то непонятно, откуда затемнение. У меня тут на него представление… Бери выше. Обмазать медом задницу и расцеловать. А у меня сомнения насчёт его прошлого. Я тут подумал: ты ж у нас по партийной линии раньше был, может, попробуешь освежить связи? Попробуй, дорогой… Кто представил? Да есть у меня тут такой… Пионер всем пример… Нет, и впрямь незапятнанный, геройский парень. Командир разведотряда Новик.

Глава 6

Но слава Богу, есть друзья…

Смотри, кто пришёл!

– Сука! – истерично вскрикнул Николай и оттого, что привык уже к этой язве-Яшке, прикипел морской солью, по-флотски, и оттого, что почувствовал себя вдруг жестяным зайцем на дощатой стене ярмарочного тира, как ни крутись вокруг гвоздика – бей, не хочу.

И эта сволочь била. Била так, что не то чтобы в ответ пальнуть из шмайсера – подумать об этом некогда было. Жёлтая пыль дыбилась под ногами, злая бетонная крошка секла по голой спине. Ещё миг – живой пока, ещё секунду, точно последнюю…

И вдруг пулемётный лай оборвался.

– Колька, сюда! – как-то странно, не ушами, а где-то под ребрами, не услышал, а учуял Царь и поднял всклокоченную чернявую голову.

Взбаламученная пенистая вода кружила вокруг рубки вражьей подлодки, успокаиваясь. Наверху стальной башенки, прислонившись спиной к откинутой крышке люка и надвинув на самый нос чёрную каску с белым орлом на виске, лежал немец в домашнем свитере, точно отдыхал в шезлонге.

А у основания рубки, у клёпаного бока с литерой «U-16», виднелся перекошенный набок зелёный нос бронекатера. И словно «бог из машины», махал Кольке из катера рукою Саша Новик. Самый что ни на есть старший лейтенант Новик, не забывая другой рукою ворочать «перфорированным» дулом пулемёта, щедро высевая на броню латунные блёстки гильз…

К тебе из бездны воззвал…

Вынырнул Войткевич не менее чем через полчаса.

Впрочем, непосредственно под водой провел он чуть больше физиологической нормы, если есть таковая. По крайней мере, голова была мутной до темна, звенело в ушах и грудь готова была уж окончательно взорваться, когда его выбросило на изгиб широкой трубы. Шириной, право же, достойной городского коллектора.

«Жив, уже хорошо…» – поморщился Яков, поскольку хорошо было далеко не всё. Вот, с ногой, например, не всё слава богу…

«Хотя могло быть и хуже…» – убедился Войткевич, отогнув офицерское хромовое голенище. С ногой обошлось по-божески.

Повыше простреленной икры, под колено, он затянул ремень и, отщёлкнув магазин шмайсера, чтобы не торчал, не мешал пробираться, поднял голову. Труба загибалась вверх, и не одна, связкой, и в просвете между этим подобием соборного органа можно было протиснуться.