Ракс понимает, в чем дело. Он успешно скрывает это с помощью красивой внешности, пустозвонства и вечных поисков, с кем бы переспать, но он знает людей. Ему не дается счетоводство, организация грузоперевозок, беготня по поручениям и хрен знает что еще, чем заняты его родители, как полагается благородным, но в верховой езде он хорош. И в умении распознавать хорошую езду. То, как она двигается, – она поворачивает Разрушителя Небес, словно ей конец, словно она сплошь утыкана занозами и вынуждена продираться сквозь пространство. Он знает, что Литруа ей в этом не помогает – только заталкивает ее в кабину снова и снова. Мирей считает, что это безумие. Гельманн говорил, что это прекрасно. Но Ракс знает – это боль. Он не может допустить, чтобы все кончилось так. Когда это происходило с ним, рядом никого не было, и он не позволит, чтобы то же произошло с кем-то другим.

«Когда ты теряешь сознание в седле, ты их видишь?»

Два месяца назад этот вопрос казался бы нелепостью, а теперь все, что ему остается, – продолжать. Он видит чужие воспоминания во сне и нигде больше. Седло – для езды, а не для видений. Он знает, что случается с наездниками – вечная кома, как у Сэва, и использование в качестве фабрики по производству младенцев. Ему известно, что родители без колебаний поступят так, он помнит, как близок к перегрузке после долгих лет езды, но намерен достучаться до девчонки с помощью единственного, в чем он хорош, единственного, к чему она, похоже, неравнодушна, – верховой езды.

Он разминает руку, обтянутую костюмом наездника, тугой материал растягивается на сухожилиях. Грудь гладкая, впервые за десять лет под костюмом на ней нет носового платка. Он должен полностью отдаться нейрожидкости, сблизиться с боевым жеребцом, увидеть воспоминания, как видит она. Должен забыть, что он – это он.

Солнечный Удар ждет снаружи на тренировочной арене, его заостренный шлем нацелен на звезды, как клюв хищной багровой птицы.

Проходя под крестом белого дерева над воротами ангара, Ракс читает молитву.

<p>– 2. Инвэнио</p>

Inveniō ~enīre ~ēnī ~entum перех.

1. находить, столкнуться

Океан в самом низу оси, где живут благородные, действительно прекрасен.

Разгружая ящики со свежевыловленной рыбой, Дождь видит, как вздымаются и закручиваются гребни искусственных волн, видит симуляцию размытой лазурной полосы горизонта. Белая пена набегает на бледный песок пляжа, чтобы тут же отхлынуть назад, и так повторяется без конца. Набежала и отхлынула, поднялась и опустилась. Как дыхание.

– Эй! – рявкает хозяин. – Я нанял тебя не для того, чтобы ты тут глазел, красавчик! А ну, живо тащи ящики к двери.

Дождь опускает голову и, шаркая ногами, плетется к боковой двери патио особняка на берегу, а потом обратно. Есть удовольствие в тяжелом труде, солнце, соленом запахе морской воды, и Дождь наслаждается честной физической работой. Никакой крови, пыток и скрытности. Ломка без пыли раскалывает его череп, но, когда ему удается посмотреть на океан подольше, он забывает и о бурлении в желудке, и о том, что тело обливается холодным потом. У него вдруг слабеют руки, он роняет ящик, и хозяин отвешивает ему затрещину, с шипением сообщая, сколько стоит попорченный груз. Остальные грузчики продолжают работать, даже глазом не моргнув, кроме одного, дюжего детины, растительности на котором больше, чем кожи.

– Не серчайте на него, мистер Бейкер, парень вдвое шустрее нас всех.

– Что толку работать быстрее, если у него товар побитый, – огрызается хозяин. – Хочешь, приглядывай за ним сам, Герн, но следующий ящик вычту из твоего жалованья.

Детина, которого назвали Герном, протягивает Дождю руку, тот берется за нее, не сказав ни слова. Они молча таскают ящики, пока Герн не спрашивает:

– Пыль, что ли?

Дождь смотрит на Герна, который ставит свой ящик на порог.

– Не понял.

– Пыль, – бурчит Герн, вытирая лицо подолом туники. – Мой брат только что с нее соскочил. Крепкая дрянь. Но ты-то вроде лучше его держишься, не похоже, что плющит.

Дождь не знает, что сказать. Об отшельниках, подосланных Паутиной убить его, он не забывает ни на минуту, так что решает лучше промолчать. Герн заполняет паузу, предлагая ему маленькую белую таблетку, которую вытаскивает из кармана.

– Вот, прими. Помогает от головной боли. У меня полно таких осталось.

Крепко внушенные Паутиной правила предписывают ему не доверять незнакомцу, но влияние Зеленого-Один пересиливает их: у этого человека нет причин травить его. У проглоченной таблетки медицинский привкус. Постепенно, минута за минутой и ящик за ящиком, боль рассеивается. Наконец ховертележка опустела, хозяин с остальными ушел обедать, а они с Герном вызвались еще раз проверить, весь ли груз на месте.

– Ладно, – Герн поднимается. – Должно быть все путем. Соберись и идем.