Должно быть, Бэкс пробрался мне в мозги. Вбил туда всякой херни. Придурок должен, нахрен, заткнуться о дерьме, которому не быть.

Никогда.

Так какого хрена мне интересно, как Рай будет выглядеть в белом? Почему мне интересно, как прозвучит вслух Райли Донаван?

Никогда. Пытаюсь выбросить эти мысли из головы, но они остаются, пугая меня до чертиков.

— Этому не бывать. — Смеюсь я, неуверенный, повторяю ли я эти слова, чтобы убедить Бэкса или себя. Оглядываюсь на Рай. Поговорим о том, как ринуться в атаку с пистолетом наголо, когда я еще даже не нашел пуль, чтобы его зарядить. Гребаный Бэккет. — Укрощение — это одно, ублюдок. Надеть на себя брачные оковы? — я присвистываю. — Это совсем другая игра, которая мне не интересна. — Я снова качаю головой, глядя на его ухмылку, встаю со стула. — И никогда не будет.

— Это мы посмотрим, — говорит он с ухмылкой, которую мне хочется стереть с его лица.

— Чувак, ты чувствуешь это? — спрашиваю я, разводя руки в стороны и подставляя лицо солнцу, прежде чем снова на него посмотреть.

— Что?

— Это называется жара, Дэниэлс. Ад не может замерзнуть, если снаружи все еще жарко, — бросаю я через плечо, прежде чем подойти к краю бассейна. Разговор окончен. Больше никакого трепа про брак и прочее дерьмо.

Он хочет, чтобы у меня случился сердечный приступ?

Черт.

— Бомбочкой! — кричу я, прежде чем прыгнуть в воду, надеясь создать в бассейне больше гребаного волнения, чем Бэкс пытается создать в моей голове.

<p>ГЛАВА 41</p>

Когда я выхожу из фургона впереди Колтона, дежа вю ударяет меня, словно поезд. Влажная жара Форт Уорта обрушивается мгновенно, но пот, струящийся по моей спине, не имеет ничего общего с погодой, а лишь с тревогой, пронизывающей каждый нерв.

Из-за Колтона.

И из-за машины, к которой мы направляемся.

Знаю, он нервничает, чувствую это по его крепко сжатым пальцам, переплетенных с моими, но его внешний вид не отражает ничего, кроме человека, готовящегося выполнить свою работу. Люди вокруг нас непрерывно болтают, но Колтон, Бэкс и я сходим с поля как единое целое, полностью сосредоточенные.

Пытаюсь отогнать воспоминания, атакующие мой разум, казаться спокойной, хотя каждая клеточка моего существа вибрирует от отчаянного беспокойства.

— Ты в порядке? — омывает меня его хриплый голос, чувствую вину за его беспокойство обо мне, так как это я должна успокаивать его.

Не могу ему лгать. Он поймет и будет волноваться еще больше. Меньше всего я хочу, чтобы он думал обо мне. Хочу, чтобы он сосредоточился и был уверен в себе, когда сядет в машину и зеленый флаг (старт гонки — прим. переводчика) приведет его к клетчатому.

— Я стараюсь, — выдыхаю я и сжимаю его руку, когда мы достигаем бокса и массы фотографов, ожидающих запечатлеть первую после аварии гонку Колтона. Щелчки затворов и выкрики вопросов заглушают его ответ. И если я напрягаюсь еще больше, Колтон, кажется, немного расслабляется, чувствуя себя комфортно в этой среде, будто это его вторая кожа.

И я понимаю, что, хотя все это мне неприятно и чуждо, это часть пятна, в котором Колтон жил постоянно. Окруженный криками и вспышками, он на сто процентов вернулся в свою стихию. Полнейший хаос позволяет ему забыть о беспокойстве, которое, я знаю, мучает его разум, и за это я очень благодарна.

Отступаю в сторону и смотрю, как он отвечает на вопросы с обезоруживающей улыбкой, которая каждый раз поражает меня. И так же, как я вижу дерзкого плохого парня, блистающего каждым ответом, еще я вижу мужчину полного почтения к любимому виду спорта и той роли, которую он в нем играет. С каждым ответом этот мужчина обретает частички уверенности, которые оставил на трассе в Санкт-Петербурге.

Как бы я ни боялась знакомого призыва «Джентльмены, заводите моторы», глубоко внутри меня просыпается облегчение от того, что он вернулся. Мой безрассудный, мятежный негодник только что нашел опору и отходит к своему месту.

* * *

Вокруг нас опускается тишина — непрестанный шум угасает до глухого жужжания по мере того, как минуты бегут, приближая нас все ближе и ближе к началу гонки. Чувствую, как беспокойство Колтона нарастает, вижу это в его непрекращающихся движениях и хочу как-то успокоить, но боюсь, что он почувствует мое волнение, и это только ухудшит дело.

Вижу, как он швыряет пустую обертку от «Сникерса» в мусорное ведро рядом, просматривая с Бэксом и другими членами команды расписание пит-стопов. Смотрю, как он делает шаг назад и глядит на свою машину, склонив голову набок — молчаливый разговор человека и машины. Он медленно подходит к ней; команда, все еще делая последние корректировки, отступает назад. Он протягивает руку и почти ласково проводит ею по носу к кабине водителя. Потом, как обычно, стучит костяшками пальцев по боку четыре раза. На последнем стуке он задерживает кулак, на секунду прислонив к металлу, прежде чем покачать головой.