Читаем Разбудить смерть полностью

Наступила тишина. Хэдли медленно и неуверенно барабанил пальцами по столу. В поведении этого человека была такая искренность, что даже на Хэдли она произвела впечатление.

– И это все, что вы хотите сказать?

– Не совсем. Засим последует мое признание. Это я подложил ту фотографию в кипу полотенец. Точнее, я не клал ее туда, потому что и не заходил в ванную, а только сделал вид, что обнаружил ее там. И я сам испортил содержимое своего ящика с помощью красной туши. Но это все, что я сделал.

По какой-то таинственной причине доктор Фелл удовлетворенно потер руки. Хэдли изучал Гэя. Тот ответил на его взгляд сардонической усмешкой:

– Да, страшно глупо. Вы это хотите сказать?

– Нет, – вмешался доктор Фелл. – Есть более важный вопрос. Вы разорвали остальные фотографии?

– Нет.

– Хорошо. В таком случае, думаю, вам лучше все объяснить.

– Приходится признать, что мое первое и единственное вмешательство в преступление оказалось неудачным, – заметил Гэй. Казалось, это его уязвляет больше, чем что-либо другое. Он приготовился к нападению, но не был готов к небрежному отношению своих слушателей. – Я пострадал от заблуждения, что, если я превращу все в гротеск, этому поверят. Это моя слабость, которая…

– Это мы можем опустить, – вмешался Хэдли. – Зачем вы это сделали?

– Потому что я не хотел ложных обвинений. – Морщинистое лицо Гэя покраснело, он зло сжал пальцы и подался вперед. – Если сможете мне еще раз поверить, слушайте. Я буду говорить абсолютную правду. Я не обладаю вашим зрением и способностями, чтобы определить, что чернила на фотографии старые. Я додумался до этого потом, за что проклинал себя. Я подумал, что ее подложили сегодня утром.

Мы приехали в «Четыре входа» в одиннадцать утра. Хорошо. Во всяком случае, этот пункт вы не отрицаете. Но, боюсь, вы что-то упустили при всех своих способностях к дедукции. У меня нет постоянного водителя. Я нанимаю одного и того же человека, когда мне понадобится. Этот человек – Берне – сегодня утром привез нас со станции. Следовательно, мне нужно было с ним расплатиться. Я намеревался дать ему денег из тех, что лежали в моем кошельке в ящике бюро. Как только мы приехали и все поднялись наверх, пока Берне заносил в дом багаж, я прошел в кабинет…

– Минутку. А этот ящик, как говорят горничные, обычно заперт на ключ?

– Всегда. Хотя я не был в курсе, что это известно моим слугам. Я буду помнить об этой возможности, когда соберусь на следующее преступление. Итак, я прошел в кабинет. Проходя через гостиную, я услышал чьи-то шаги. И, открыв дверь кабинета, успел увидеть, как он – или она – выскользнул за дверь наверху возле внутренней лестницы.

– Кто же это был?

– Я не знаю. Прошу вас поверить мне. Я успел только увидеть, как закрывалась та дверь наверху.

– А звук шагов?

– Да, шаги я слышал. Но я не могу их описать. Я окликнул человека, но ответа не получил. Если бы я сказал, что меня это не взволновало, я бы солгал. Мне стало не по себе. Особенно оттого, что я не понимал, что это может значить. Раздумывая о случившемся, я отпер ящик стола. Там обнаружил разорванные фотографии. Наверху лежал этот снимок, сообщающий еще об одном убийстве. Во всяком случае, так я понял эту надпись.

– А когда в последний раз вы заглядывали в ящик?

– Недели три назад.

– Продолжайте, – тихо попросил Хэдли.

В голосе Гэя зазвучал холод.

– Вы не глупец, друг мой. Вы понимаете, что я подумал и продолжаю думать. Это откровенная попытка подставить меня под обвинение. Вы хотите знать, почему я обрушился сегодня днем на своих гостей? Есть причина. Кто-то же подложил снимок. Через какое-то время кто-нибудь из них «обнаружил» бы его там. Вот как платят за гостеприимство некоторые искренние друзья. – Он судорожно стиснул пальцы и положил руки на колени. – Разве это было не ясно? Ключи от ящика имелись только у меня. И все же кто-то еще нашел к нему доступ. Я не знаю как. Почему – знаю слишком хорошо. Если вы можете привести более убедительный вариант заранее обдуманного намерения бросить подозрение на меня как на преступника, я охотно выслушаю.

– И поэтому…

– Существует старая, избитая истина насчет битья в грудь. Наверное, я повел себя глупо. Не знаю. Но я так разозлился, как это бывало только в бытность мою служащим, когда я сталкивался с невероятной тупостью государственных чиновников. Тогда у меня сильно испортился характер, и мне так и не удалось восстановить мое обычное детское простодушие.

Да, сейчас в нем не проблескивало признаков детского простодушия. И тем не менее казалось, что старик действительно считает простодушие своей чертой характера. Никто на это ничего не сказал, и, тяжело вздохнув, Гэй продолжил:

– Если бы я знал, кто положил в бюро фотографию…

– Фотографию, – лениво вставил доктор Фелл, – надпись на которой была сделана две недели назад.