Читаем Разбудить смерть полностью

Предположим, Беллоуза вызвали или пригласили в дом к определенному часу. Но зачем? Наверняка не для того, чтобы служить козлом отпущения для настоящего убийцы. Потому что тогда он должен был сделать гораздо больше. Тогда у него должны были найти кочергу, которая почему-то таинственным образом исчезла, отпечатки его пальцев должны были обнаружить в гораздо более важных местах, чем только на выключателе. Более того, убийца должен был знать… Стоп! А знал ли он? Что левая рука Беллоуза почти полностью парализована, а значит, он не мог задушить Родни Кента, как это было сделано, двумя руками.

Да, чем больше я об этом думаю, тем более убеждаюсь в том, что Беллоуз не сам пришел в дом. Его пригласили. Короче говоря, он должен был стать свидетелем. Как это и произошло. Далеко не трезвым свидетелем. Невнимательным свидетелем. Свидетелем с фотографической памятью. И безоговорочным свидетелем хитроумного и дьявольского плана удушения, который должен был бросить тень подозрения не на того человека. Но, увы, он этого не сделал – был слишком пьян. Что он мог увидеть, когда заглянул в комнату, где убили Родни Кента? Другими словами, что скрыто за первым убийством, кстати более запутанным, чем второе? Беллоуз видел только часть того, что должен был видеть. Но было ли что-либо еще? Увы! Хотелось бы мне это знать! И мы едем в Сассекс, чтобы все выяснить.

Закончив свой монолог на этой энергичной ноте, доктор Фелл вытянул из кармана огромный красный носовой платок, промокнул им лоб и поморгал на молодых людей глазками из-за него.

– Полагаю, вы поняли, к чему я веду?

– Но если кто-то пригласил или как-то заманил в дом Беллоуза, – пробормотал Кент, – это должен был сделать убийца. Следовательно, Беллоуз знает, кто убийца?

Доктор Фелл спрятал платок.

– Хотелось бы мне, чтобы все было так просто. Но, боюсь, это не так. Понимаете, вряд ли Беллоузу заплатили за молчание, когда он сам был в опасности. Думаю, он этого и не подозревал. А если подозревал, то для него безопаснее сейчас находиться в тюрьме. Я намерен выяснить, что он должен был увидеть в ночь на четырнадцатое января. Я хочу порыться в его подсознании. А копание в подсознании, как утверждает современная наука, неминуемо ведет к кошмару. Выпьем на дорожку?

Такси медленно катило по заснеженной Пикадилли, слабо позвякивая цепями на колесах. Доктор Фелл вышел у своего дома, более молчаливый, чем обычно, а Кент попросил водителя такси свернуть, где тому вздумается. Внутри салона было очень жарко. Бледный свет уличных фонарей время от времени освещал салон такси. На улицах снег превратился в слякоть, но в парке, куда заехала машина, лужайки были покрыты чистым белым снежным покрывалом, а на вершинах деревьев высились причудливые белые колпаки. Франсин, в меховой шубке, с рассыпавшимися по плечам золотистыми волосами, прислонилась к плечу Кента и смотрела на эту красоту. Он нежно коснулся своей рукой ее холодной ручки. Франсин тесней прижалась к нему и заговорила:

– Крис, ты знаешь, кого он подозревает?

– Кто? – недоумевающе спросил Кент. В эту минуту вопрос прозвучал нелепо. Она сжала его руку, не поворачивая головы. – Не знаю, – признался он. – Гарви Рейберн явно исключается, и моя теория против Хардвика, признаю, не больше чем игра остроумия.

– Он подозревает Мелитту Рипер.

Это было так неожиданно и страшно, что Кент выпустил ее руку. До сих пор он видел Франсин только в профиль, теперь же она повернулась к нему лицом.

– Мелитта… Чушь какая-то!

– Нет, Крис. Я чувствую такие вещи. – Она говорила с безумным напряжением. – Подумай немного, и сам поймешь. Помнишь? Я все размышляла, пытаясь понять причину: зачем кому-то надевать эту несчастную униформу? Я сама едва понимала, что говорю, но я видела его глаза. Я сказала: «Но где здесь какой-то намек всего лишь в куртке и в брюках?» В брюках, Крис! Похоже, будто у меня с языка что-то сорвалось. Но он ничего не сказал. Он только сказал, что это ближе всего к истине. Этого было достаточно, чтобы я вся покрылась мурашками. Потому что я поняла. Почему убийца так старался создать у нас представление о человеке в брюках, в мужских брюках этой униформы? Понимаешь? Потому что это была женщина.

Он посмотрел на белеющее в сумраке лицо с огромными темными глазами. Отсветы мелькающих фонарей делали его оживленным. Казалось, шины шелестят по снегу все громче.

– Но это предположение еще ненормальнее, чем все мои теории! Неужели ты в это веришь?

– Нет… на самом деле, наверное, нет, но…

– Но – что?