— Видится ли вам выход из того тяжелейшего положения, в каком оказалась Россия? Валентин Распутин, с которым я недавно беседовал, говорил о вашем отчаянии. Насколько глубоко оно?

— Отчаяние во мне приобрело уже какой-то тотальный характер. Единственный выход, по-моему, если он вообще возможен, — в достижении согласия. Научиться разговаривать друг с другом, даже если мы друг друга не принимаем и не вполне понимаем. К сожалению, психология нашей интеллектуальной элиты иная: «Кто не с нами, тот против нас». Уверен, что и это мое интервью будет переврано и извращено именно в духе помянутого постулата.

— Не думаете ли вы все-таки вернуться на Родину? Со стороны, может быть, многое даже виднее в родном доме, но ему-то нужны такие дети, как вы, как тот же Александр Зиновьев. Каково настроение сейчас в российской эмиграции, особенно третьей волны?

— Сперва о своем возвращении. Начнем с того, что домой меня никто никогда не звал и сейчас не зовет. Даже когда мне вернули гражданство, я узнал об этом не в нашем посольстве, а из газет. Когда же бывший главный редактор «Знамени» Григорий Бакланов и главный редактор «Комсомольской правды» Владислав Фронин обратились в правительство Москвы с просьбой вернуть мне конфискованные у меня и у моей жены квартиры, я получил в ответ предложение… выкупить их! Разумеется, за доллары. Пришлось ответить резковато, но откровенно: скупкой краденого в отличие от вас я никогда не занимался.

Да у меня и денег нет, чтобы покупать жилье. Так куда же возвращаться? Что меня здесь ждет? В свое время мне предложили дать факс Полторанину — с просьбой выделить комнату в Доме прессы для «Континента». По моим сведениям, очень достоверным, он сказал: «Пока будет выступать против нас, ничего не получит». Вот его представление о демократии. Что ж, спасибо: такой ценой никаких подарков от вас, господа, получать не хочу.

Уместно вспомнить чешский опыт. Там президент Гавел сразу после своего избрания пригласил всех политических эмигрантов вернуться в родную страну. Им были выданы компенсации за все годы, проведенные на чужбине, и, конечно, жилье. Если бы и у нас был применен такой вариант, многие вернулись бы.

А настроения нашей эмиграции… Очень разные. Правда, после октябрьских событий, как и внутри страны, произошла довольно разная поляризация. Кровь развела. Причем многие люди даже либерально-демократических взглядов осудили действия властей: Синявские, Валерий Чалидзе, Павел Литвинов, Петр Егидес и другие. А вот человек с такой, казалось бы, обостренной моральной чувствительностью, как Солженицын, одобрил эту кровавую бойню: она, дескать, неизбежна была в борьбе с коммунизмом! Жутковато, но факт…

Нынешнее положение нашей страны порой кажется безысходным. Однако вопреки всему, вопреки логике, очевидности, гаснущей надежде я кричал и буду кричать, пока жив: люди, остановитесь! У нас остался единственный выбор — или колокол всенародного вече, или поминальный звон наших похорон.

И поймите же: ей-богу, колокол не может предупреждать нас до бесконечности.

С ДУШЕВНОЙ БОЛЬЮ ЗА РОССИЮ

— Владимир Емельянович, мало кто в России знает теперь, почему так получилось, что вы, такой русский писатель, вынуждены были покинуть Родину.

— Вы знаете, обо всем этом я написал во второй книге автобиографического романа «Чаша ярости». Написал роман вполне легальный, по договору с «Советским писателем». По заявке. Старый коммунист переосмысливает свою жизнь. Но он так ее переосмыслил, что это издательству не понравилось. Оно повело себя весьма порядочно, никакого шума не поднимало. Но, как и многие рукописи того времени — неприятные, отвергнутые, — она попала в «Самиздат». Мне нечего кокетничать. Теперь, после того как это прошло, стало делами давно минувших дней, я могу сказать, что палец о палец не ударил для того, чтобы рукопись попала на Запад. Теперь Боннэр заявляет, что это она передавала, Буковский вроде бы передавал. Не знаю, кто точно, но кто-то из правозащитных кругов ее передал. Здесь, на Западе, роман получил широкий резонанс и был издан в издательстве «Посев», переведен практически на все западные и даже многие незападные языки.

— Речь идет, как я понимаю, о «Семи днях творения».

— Да, конечно.

— И какую реакцию эти публикации вызвали тогда в Союзе писателей?