Глава седьмая

В этот момент в Париже был поздний вечер, а учитель на пенсии снова звонил на базу ВМС на Гуаме. Домохозяйка Лорена Мотье шепнула ему, что им обязательно надо найти дочку старика. Но пока что учитель ничего не добился. У дежурного лейтенанта на Гуаме не было своего личного мнения о планах Пентагона на Китай, но новое назначение Стэна Ричера было помечено грифом «Секретно», так что ни один иностранный гражданин ничего не узнает. Не от ВМС. Нет, сэр. Ни в коем случае, никак.

Мотье с кровати слышал доступную половину разговора. Он немного понимал по-английски. Достаточно, чтобы разобраться, и достаточно, чтобы читать между строк. Он точно знал, как работают военные. Он служил, как и практически каждый мужчина-европеец двадцатого века. Ему было уже за тридцать, когда разразилась Первая Мировая Война, но он тут же записался добровольцем и пережил все четыре года, включая Верден и Сому, и после вышел с грудью, полной медалей, и без шрамов длиннее его среднего пальца, что по статистике было почти то же, что и невредимым. В день демобилизации угрюмый однорукий и одноглазый бригадир пожелал ему удачи и добавил, между прочим: «Попомни мои слова, Мотье, великая война оставляет стране три армии: армию калек, армию скорбящих и армию воров».

И вернувшись в Париж, Мотье тут же повстречал все три. Скорбящие были повсюду. Матери, жены, невесты, сестры, старики. Кто-то сказал, что если написать о каждом солдате некролог, всего по одной жалкой странице о его мечтах и надеждах, то получившаяся стопка все равно будет выше, чем Эйфелева башня.

Воры тоже были везде, кто соло, кто в бандах и шайках, а кто в политике. И калек Мотье видел целыми днями, иногда случайно, но чаще по работе, потому что его предприятие починки мебели по приказу правительства было обязано следующие десять лет производить деревянные ноги. Их Мотье и делал, из столов, которые покупал по дешевке в разорившихся ресторанах. Всецело возможно, что некоторые ветераны ковыляли по Парижу на той же мебели, с которой когда-то ели.

Десятилетний правительственный контракт истек за неделю до Биржевого краха Уолл Стрит, и следующие десять лет были трудными, но именно тогда он встретил женщину, которая вскоре стала его женой, красавицу, которой хватило глупости выйти за такую потрепанную сорокапятилетнюю развалину. А год спустя родился их единственный ребенок, растрепанная девочка, которую они назвали Жозефиной, а когда она выросла, вышла за морпеха из Нью-Гемпшира в Америке, с которым сейчас было невозможно связаться, несмотря на огромное количество изобретений, которые Мотье повидал за жизнь, и многие из которых придумали сами американцы.

Глава восьмая

Стэн Ричер натянул кепи и отправился на работу. Через минуту Джози отправилась по магазинам с большой сумкой и крохотным кошельком. Ричер сидел на бордюре, ждал, когда мальчик с фурункулом выйдет гулять. Джо был внутри. Но ненадолго. Через полчаса он вышел, причесанный и в рубашке. Сказал:

— Хочу прогуляться.

— В школу? — спросил Ричер.

— Меньше слов, больше дела.

— Тебя никто не унижает. Ты сам унижаешься. Как сто процентов по тесту принесут тебе радость, если ты заранее узнал все вопросы?

— Это дело принципа.

— Не моего, — сказал Ричер. — Мой принцип — такие тесты делают, чтобы средний ученик мог их сдать, а значит, велика вероятность, что я не описаюсь в ужасе перед вопросами.

— Хочешь, чтобы все считали тебя средним?

— Мне все равно, что все считают.

— Ты же помнишь, что тебе надо дождаться доставки, да?

— Подожду, — сказал Ричер, — если только этот вонючий толстяк не приведет столько друзей, что я попаду в больницу.

— Никто никого не приведет. Все уехали на бейсбол. Этим утром, на автобусе. Я видел. На весь день.

Глава девятая

Телефон привезли, когда Ричер завтракал. Он сделал себе бутерброд с сыром и заварил кофе, и трапеза была в самом разгаре, когда постучал курьер. Он сам распаковал коробку и передал Ричеру телефон. Сказал, что коробку оставлять нельзя. Оказывается, на острове был их дефицит.

Телефон оказался странным. Не похож на те, что видел Ричер. Он поставил его на стойку рядом с остатками бутерброда и рассмотрел со всех сторон. Определенно иностранный, и, наверное, тридцатилетней давности. Значит, со складов с трофеями какой-то побежденной страны. Тогда остались горы всяких вещей. Сто тысяч печатных машинок тут, сто тысяч биноклей там. Сто тысяч телефонов, переделанных и перевыпущенных. И, главное, вовремя. Превращение палаток и квонсетских ангаров (полукруглые мобильные ангары) в долговечные кирпичные и каменные здания по всему миру — большой труд для множества людей. Зачем же ждать Белл Лабс или Дженерал Электрик, если можно всего лишь подогнать грузовик ко складу во Франкфурте?

Ричер нашел джек на кухонной стене, подключил телефон и послушал гудок. На месте. Тогда он оставил телефон на стойке и направился на пляж.

Глава десятая