— Неважно, — сказал Виктор. — Все. Сяду за баранку, и все…

Он был не злой, а какой-то словно растерянный. Он горячился, а на меня не глядел. И я все понял.

— Уезжаю завтра, — объявил я.

— Как? Куда? — не понял Виктор.

— Домой. Хватит. Нагостился.

— Почему? Никуда не поедешь. Живи! Пошли они…

— Да что ж мне тут, вечно жить? Пора.

На простецком лице Виктора все можно было прочесть: какой-то испуг и радость.

— Тебя же из-за меня вызывали, — сказал я прямо. — Из-за меня?

— Неважно, — ответил Виктор. — Но я… — загорячился он. — Живи!

— Да нет, мне пора.

Он был хорошим мужиком, этот Виктор, совестливым. Но от «баранки» он уже ушел, и назад не было возврата. В райцентре жила его семья: жена и дочка. И они уже надеялись на иное. Да и сам он тоже. И мой отъезд все решал по-доброму.

Мы засиделись допоздна. Виктор чувствовал себя виноватым, а виноватым быть не хотел и потому говорил, говорил. Он рассказывал о директоре совхоза, о хозяине, что-то о темных его делах. Теперь я забыл. Но через много лет я помню странную фамилию директора: Купейко.

Назавтра я уехал. Домашние мои удивились. Ведь собирался на весь отпуск, а он был у меня длинный — горячий цех. Собирался надолго, а вот…

А я и теперь жалею. Десять лет уж прошло. А я как вспомню тот хутор, потерянный в снегах… Вспомню — и на душе делается нехорошо.

ЧТО СКАЖЕТ КУМ НИКОЛАЙ

К Шелухиным из деревни приехал кум Николай, кое-что для машины достать. Помыкаться, конечно, пришлось, и по магазинам, и на толчок съездить, да и по знакомым. Помыкались, но достали. Что нужно было, все достали. И по этому поводу, да и просто вроде на прощанье, вчера вечером посидели хорошо, выпили, песни попели. Культурно, без шума и крика, как положено.

Нынче с утра жена побежала в магазины: куме да ребятишкам подарков купить. А сам Шелухин за пивом сходил, прогулялся. И теперь сидели они с кумом Николаем на кухне, завтракали.

За окном стояло тусклое городское утро. Но зажигать света не стали, как-то лучше без него, глаза не режет. И тихо было в квартире и в доме — воскресенье, утро. Сидели беседовали, пивко попивали.

Яркий электрический свет вспыхнул вдруг так неожиданно, что и Шелухин, и кум Николай вздрогнули, зажмурились. А из коридора донесся радостный смех. Это Павлушка, сын Шелухина, проснулся и баловал.

— А ну, выключи сейчас же, — строго сказал Шелухин. — Здоровый, а дурак…

Павлушка свет выключил, досмеялся и ушел умываться.

Скоро он вновь объявился, на пороге кухни встал, за дверь уцепился и стал покачиваться вместе с нею вперед-назад, то являя себя, то скрываясь.

Шелухин засмеялся.

— Вот, — сказал он, — возьмите его за рубль двадцать. В пятом классе, а все на дверях висит, катается. Иди завтракай, чадо.

Чадо на приглашение отца не откликнулось, а продолжало свою игру, открывая и затворяя дверь кухни. Шелухин вздохнул.

— Говори не говори, как об стенку… Дядя Коля вон поглядит, приедет и своим скажет: Павлушка в обезьяну превращается. На чем попадя виснет, качается… как обезьяна. Хвост уже начинает расти… — И Шелухин рассмеялся. Очень ему понравилась эта мысль. — Точно, хвост! — радостно смеясь, повернулся он к куму Николаю. — Так и скажи своим.

Павлушка дверь оставил, ушел в комнату и оттуда, издали, обиженно крикнул:

— А может, у тебя у самого хвост! А не у меня.

— О! Видел?! — обрадованно воскликнул Шелухин. — Во как с отцом разговаривать надо! Понял?

— Да-а, — неопределенно ответил кум Николай.

— А чего с него дальше будет? — продолжал подсмеиваться Шелухин.

— Чего надо, то и будет, — угрюмо ответил из комнаты Павлушка.

— Вот так, — развел руками Шелухин. И тут ему стало несколько неловко. Все же чужой человек рядом сидел. Хоть и родня, но чужой. И неизвестно, как он все это примет и как потом в деревне своим рассказывать будет.

— С тобой отец ведь говорит, — уже без усмешки, ровно, рассудительно начал Шелухин, — а ты как отвечаешь. Как вот тебе не стыдно?

— Тебе не стыдно, а мне чего… — нехотя, просто чтобы не молчать, огрызнулся Павлушка.

— А чего… — изумился Шелухин. — Мне-то чего стыдиться? Здорово…

— Ну, и мне нечего, — равнодушно ответил Павлушка, снова появляясь на кухне. Он пить захотел и пил компот прямо из кастрюли; пил, а глаза его на отца глядели, настороженно глядели, невесело.

— Нахалюга ты все-таки, — огорченно вздохнул Шелухин. — Чего ты выставился?

— Напьюсь и уйду, — ответил Павлушка, сделал еще несколько глотков и ушел в дальнюю комнату. Там он уселся с ногами на диван и сидел скучный. Не по себе ему было. Вдруг дядя Николай и вправду про хвост и про обезьяну расскажет дома? Расскажет, смеяться будут. Тогда летом хоть не приезжай. Особенно если Колька Финогенов узнает. Лучше тогда не ездить. Тот все лето будет хвостатым или мартышкой какой-нибудь дразнить. Лишь бы себя выставить, а его, Павлушку, на смех поднять. Перед всеми, особенно перед девчатами. Лучше уж не ездить, не позориться.