— Лучше превратить их в фабрики работающие, — сказал профессор.

— Согласен, — сказал Роджер, — но иностранцев, которые будут развивать высокие технологии, нужно сначала обеспечить жильём. Вообще инвестиции становятся всё более разнообразными. Так много всего происходит.

— Благодаря чему, — сказал профессор, — жизнь в Богемии становится лучше, особенно для молодёжи.

— А для Вас, профессор?

— Я живу теми же книгами, что и раньше. Они остались такими же великими, как и были…

— Твоя жизнь, папа, — вмешалась Ева, — больше, чем книги.

— Моя жизнь — это мои дети и мои книги, — ответил профессор, овдовевший вскоре после рождения Евы — его младшей дочери. — Звучит, конечно не оригинально для старого гуманитария. Если задуматься о счастье — темы, пугающей для любого человека моего возраста, должен признать, к примеру, что смотреть по телевизору «СNN» — это новая радость, возникшая благодаря новому порядку вещей. Да и вечера сейчас я провожу намного элегантней.

У Роджера не было сомнений, что профессор знает про список.

— Говоря о жизни в книгах, профессор, всё время хотел спросить Вас, почему вы выбрали своей темой американскую литературу? Верно ли я понимаю, что в своё время это могло обратиться против Вас?

— Когда-то мне казалось, что с точки зрения карьеры это, возможно, не самый удачный выбор, но это была обычная юношеская паранойя. Не знаю, что вам сказать. Сейчас меня это не волнует.

— Я помню, каким сердитым ты бывал, когда я была маленькая, — сказала Ева. — Расхаживал по квартире и ворчал на счёт факультетских коммунистов.

— Вы не задумывались о побеге? — спросил Роджер.

— Кто же не задумывался? Кто же не задумывался об убийстве или, — подчеркнул он, — самоубийстве. Всякий уважающий себя разум размышляет о своих пределах.

— Один американский университет обхаживал отца. Они были очень осторожны, но дали знать, что глубоко впечатлены его публикациями.

— Вам было сделано предложение?

— Нет, — ответил профессор, — Ева преувеличивает.

— Но, конечно, Вы нашли бы занятие, — настаивал Роджер, — если бы бежали в США или в Канаду.

— Возможно. Учёные из Восточной Европы были тогда ходким товаром.

— Во всяком случае плохо, что вы не были в стране, литературу которой так хорошо знаете. Но сейчас Вы съездите? — спросил Роджер, знаком приглашая официанта повторить.

— Откровенно говоря, я не могу этого себе позволить. Кроме того, Фолкнер не далее, как сегодня же вечером пригласит меня в своё замечательное графство Йокна-Патофа, штат Миссисипи.

— Папа знает, что его дети были бы рады оплатить поездку, — сказала Ева. — Он упорно экономит наши деньги.

— Я вырастил их на профессорскую зарплату, — засмеялся он. — Жили мы немного лучше фолкнеровских бедняков.

— Вы испытывали ненависть к системе?

— Это было так модно, что я выбрал просто пренебрегать, игнорировать её настолько, насколько мог. Маленькое счастье, которое мне приносила работа, радость от детей — всё это за счёт тех, кто не мог выносить глупость и низость. Это всегда так — знаете ли. Счастье — всегда за счёт других.

— А самопожертвование может стать счастьем? — спросила Ева с искренностью, от которой Роджеру стало нехорошо.

— В самом изысканном, надо думать, — ответил профессор. — Но если бы я посвятил себя высокому делу, если бы стал страдать за ближних, я бы мог своим примером вдохновить их на страдание. И следовательно это было счастьем за их счёт в той степени, в которой… — профессор продолжал аргументацию, явно упиваясь своим голосом и элегантным синтаксисом, тогда как Роджера вдруг обдало холодом.

Во время предыдущих встреч профессор демонстрировал то, что ему казалось здоровой самоиронией. Сейчас он беззастенчиво проповедовал. Его аргументы рухнули бы при малейшем отпоре, но профессор продолжал гнуть своё, подзывая официанта за следующим виски, обращаясь по-английски к своей дочери ради её американского любовника. Старик знал, что может давить на них безнаказанно. Ни Роджер, ни Ева не зададут ему того единственного вопроса, который имел сейчас значение. Этот человек всецело состоял из слов. Если спросить его, предавал ли он и почему, ответом было бы молчание, и он бы исчез — старый болтун и лжец, даже не он, а сама ложь исчезла бы, будь ей брошен вызов. И Ева смотрела на отца с грустным обожанием. И Роджер снова переводил взгляд на старого некающегося осведомителя, который сквозь алкогольный туман наставлял молодёжь на путь истинный.

— А как насчёт дружбы? — перебил Роджер.

Прерванный на полуслове профессор Новак замолчал, но потом собрался и с ледяной улыбкой ответил:

— Качество дружбы определяет мера вежливости.

Роджер понял это в том смысле, что у старого человека было немного друзей, которых ради своих маленьких радостей он бы не предал.

Линкольн. Штат Небраско

Симптомы болезни Альцгеймера возникают вполне безобидно. Сведения, укоренённые в самых глубинах его памяти: адреса, номера телефонов, имена его любящих детей и внуков — внезапно выпадают и уплывают за горизонт доступности.