Читаем Рассказы полностью

В назначенное время мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость его сделалась общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого блага. Встали изо стола уже поздно вечером. При разборе фуражек, Герасим, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую минуту, как собирался я выдти. "Мне нужно с вами поговорить", - показал он знаками. Я остался. Гости ушли; мы остались вдвоем, сели друг противу друга и молча закурили трубки. Герасим был озабочен; не было уже и следов его судорожной веселости. Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола. Прошло несколько минут, Герасим взял мел и записал: "Может быть, мы никогда больше не увидимся. Перед разлукой я хотел вам рассказать. Вы знаете, что я служил дворником в Москве, и надо сказать, усердно исполнял свою обязанность: на дворе никогда ни щепок не валялось, ни сору. Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию. Я спокойно наслаждался моею славою, как определился к нам дворецким молодой человек, Гаврила Андреевич. Отроду не встречал счастливца столь блистательного, которому, судя по одним его желтым глазкам и утиному носу, сама судьба, казалось, определила быть начальствующим лицом! Первенство мое поколебалось. Я его возненавидел. Успехи его на дворе и в обществе женщин приводили меня в совершенное отчаяние. Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы мои отвечал он эпиграммами, которые всегда казались мне неожиданнее и острее моих, и которые, конечно, не в пример были веселее: он шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале, видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, с которой он как-то слишком любезно раскалякался, я подозвал его к себе пальцем, отвел в каретный сарай, да, ухватив за конец, слегка, но, многозначительно погрозил ему им. Он вспыхнул и дал мне пощечину.

Какие безделицы, подумаешь, могут иногда расстроить человека!

Я вышел в отставку и удалился в это местечко. С тех пор не прошло ни одного дня, чтоб я не думал о мщении. Ныне час мой настал....." Герасим вынул из кармана утром полученное письмо, и дал мне его читать. Кто-то (казалось, его поверенный по делам) писал ему из Москвы, что известная особа скоро должна вступить в законный брак. "Вы догадываетесь, - написал Герасим, - кто эта известная особа. Еду в Москву." При сих словах глухонемой встал, бросил об пол свою фуражку, бросился в свою каморку, на сеновал, выскочил на улицу - туда-сюда... Странные, противуположные чувства волновали меня. К обеду он пришел, крепко сжал мне руку; мы поцаловались. Он сел в тележку, где лежали два чемодана, один с пистолетами, другой с его пожитками. Мы простились еще раз, и лошади поскакали.

В одной из отдаленных улиц Москвы, в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом, жила некогда барыня, окруженная многочисленною дворней. Первое время она была очень слаба, тщедушна и собой некрасива, но понемногу справилась и выровнялась, превратилась в очень ладную сучку с большими выразительными глазами. Она была чрезвычайно умна, ко всем ласкалась, но любила одного дворецкого. Дворецкий Гаврила Андреевич сам ее любил без памяти... и ему было неприятно, когда другие ее гладили: боялся он, что ли, за нее, ревновал ли он к ней - бог весть!

С сладкой улыбкой на сморщенных губах гуляла барыня по гостиной. Барыню так занимала мысль о свадьбе, что она даже ночью только об этом разговаривала с одной из своих компаньонок, которая держалась у ней в доме единственно на случай бессонницы и, как ночной извозчик, спала днем. Когда Гаврила вошел к ней, первым ее вопросом было: а что наша свадьба, идет? Он, разумеется, отвечал, что идет как нельзя лучше. Вдруг двери отворились. Барыня и дворецкий увидели в темноте человека, запыленного и обросшего бородой. "Герасим!" - закричал Гаврила Андреевич и почувствовал, как волоса стали вдруг дыбом. Барыня закинула голову назад, что должно было означать обморок. "Милая, - сказал ей дворецкий, - Как же ты перепугалась! Поди, выпей стакан воды". Герасим внезапно бросился на барыню, как коршун на цыпленка, придавил ее грудью к земле, сгреб в охапку и, не надев даже картуза, выбежал с нею на двор. Мальчишки и все бывшие на дворе проводили его глазами, молча.