Читаем Распутье полностью

Федор Силов пытался представить, как его прадеды шли сюда пешком по дороге, которая струилась где-то у чугунки. Шли в свое неведомое Беловодское царство. Шли, а не бежали, как сейчас бежит дни и ночи пассажирский поезд из Владивостока в Москву, а оттуда в Петроград. Шли через такой же снег и вьюгу, что стонала и рвалась за окном. Шли, слушая перезвон кандальных цепей – сейчас каторжан возят в столыпинских вагонах. Шли, изрыгая мужицкую матерщину. Шли… Падали и вставали, снова шли. Шли за мечтой, за волей, за землей, а с ней и за хлебом. Шли и шли, чтобы сделать на берегу Тихого океана вольную Россию, чтобы сделать Федора Силова пленником этих сопок, от которых ему не оторваться, не уйти. Только смерть на чужбине их может разлучить. Идут они, и сейчас идут. Это их хвостатые тени мельтешат за окнами, тянут озябшие руки к теплу. Что-то кричат. Может быть, просят до последнего издыхания постоять за ту волю, за которой они шли, защитить их могилы от ворогов? Может быть, всё может быть… В мире тайн больше, чем знает об этом человек. Шли почти три года, а Федор Силов на восьмые сутки проскочит Пермь, родину своих отцов. Где-то на пятнадцатые он будет уже на другом конце России. Время и расстояния сместились…

Усталый поезд остановился у вокзала. Усталые люди, усталый город. Но где-то за этой усталостью Федор видит силу. Она проглядывает в походках мастеровых людей, во злых взглядах в сторону дворцов; угадывается по отдаленному и приглушенному гулу, который шел, может быть, с моря, а может, из самой глубины России, с гор ли Кавказских. Гул тот нарастал, надвигался, чтобы враз разразиться полыхающей грозой, выстрелами, криками, стенаниями. Революцией разразиться…

Тесно тайгарю в этих каменных коробках, душно в этой затхлой каморке, душно в городе, где небо никогда не наливается таёжной синевой, где небо похоже на застиранную, затасканную рубаху. Кто бы ее покрасил, ту рубаху! Убрал бы эти тучи копоти, волны промозглого тумана, что наплывают с моря…

Первый год было труднее. Ко всему еще он был один. Зло ворочал тяжёлой лопатой, выгружал уголь. Работа – не уснёшь. А чуть задремал, то жди матюжин, угроз отправить на фронт. Это унижало, и не было продушины, чтобы избавиться от унижения. Только сильнее горбился да злее щурил глаза. На матюжины не отвечал, оставался гордым и внешне спокойным.

Потный, припадал к воде, которая пахла железом, городом и еще чем-то своим, но не таежным. Припасть бы губами к таежному роднику! Тянулся к работягам, но его сторонились, не хотели признать за своего. Почему? А потому, что искал руды для самой императрицы Марии, а может быть, не для неё, а для Струве… Или не руды, а для кого другого души людские искал? Поди узнай! Открыть бы люк да сбросить туда этого бородача с хитрыми глазами! Поди знай, что за этими глазами прячется!

– Ломи, деревня, ленью германца не побить! – орал мастер, косился на Силова. Боялся облаять его матом. Вчера его вызывал к себе инженер с мартена. Силов скоро вернулся. Не нажаловался ли этот тихушник на мастера? Черт знает, какой этот человек – Силов. – А ну, навались, лодыри! От фронта по заводам свои головы прячете! Враз упеку туда, бога мать!

Силова перевели на завалку шихты. Подозрительно. Работа там не легче, но зато зарплатишка повыше. Народ повеселее.

И здесь Силова сторонились. Подтрунивали:

– Э, Федорка, роби, тя императрица не смогла отстоять, знать, дела наши плохи. Много ли руд для неё нашёл? Много? Ишь ты, человек нужный для дела, а ить не пожалела, сунула в самое пекло. Но она и здесь твои старания не забудет, – ломал под деревню свой язык завальщик Спирин. Приглядывался к таежнику. – Бери больше на лопату, бросай дальше. Навались!..

Путиловский завод гремел, гудел, пыхтел, чадил, дышал, будто живое существо, огромное, неземное. Небо в ядовитой гари, которая тут же оседала на плечи, дома, мостовые. Навались! За всеми слежка, за каждым глаз. На каждого, кто работал на этом заводе, был сыщик, а может, и два. Бери больше, бросай дальше… Вот один из тех. Не спускает глаз с Силова. Однажды подсел, заговорил:

– Ты наш, это сразу видно. Такое дело, дан приказ нам с тобой столкнуть Спирина в мартын. Все отвернутся, а мы его чуть плечами толкнем, а сверху шихтой привалим. Лады?

Удар пудового кулака отбросил сыщика в сторону. Запузырилась кровь на губах. Крики, матершина. Прибежал мастер, за ним начальник цеха. Что и как?

– А вот так, подсел ко мне и давай царя-батюшку богохульными словами поносить, мол, он дурак, недоумок…

– Молчать!!!

– Не удержался, врезал по зубам. Вдругорядь не будет такое говорить, – ровно говорил Силов. – Наши были с царем и до конца с ним будут. Это я о таежном люде говорю.

В глазах начальства недоумение, не меньшее и в глазах рабочих, тем более Спирина. Спирин считал Силова сыщиком. А про того, кого он ударил, знали, что жандармерией здесь пристроен. Черт! Где же истина? А? Неужели Силов нашенский? Нет… Деревня, а с ней надо держать ухо востро.

Улеглись крики. Зашибленного увели. Федор подошел к Спирину: