Читаем Расплата по счетам полностью

Генерал Фок не верил собственным глазам — японцы лезли и лезли вперед как заведенные, с безумными глазами и гибли сотнями. Да что там — все пятиверстное пространство перед нангалинскими позициями было усеяно тысячами тел убитых и раненых солдат, виднелись даже кучи тел, а порой павшие лежали рядами, там, где их накрыла взрывающаяся над головами шрапнель, посланная из новых скорострельных трехдюймовых пушек, способных за минуту дать десяток выстрелов. Александру Викторовичу приходилось видеть отчаянный напор турецких аскеров, которые не раз с отчаянной храбростью бросались в атаки под Плевной, и в туркестанских походах русские солдаты не раз сталкивались с фанатичной яростью местных воинственных племен — но пушки и берданки совершали свое кровавое дело. Шрапнель, гранаты и пули выкашивали ряды безумцев и если первый, наиболее страшный напор удавалось отразить огнем, не прибегая к штуку, то басурмане бежали, и если позже начинались снова атаки, то они были гораздо слабее, пока вообще не сходили на нет. Почти также вели себя китайцы, во время «боксерского» восстания, только им хватало за глаза одного «кровавого урока», после чего многотысячные скопища рассеивались — каждый «ходя» спасал свою жизнь, чтобы не попасть под штык или казачью пику. А потому чего-то подобного он ожидал и от японцев — «макаки» с островов такие же азиаты, и хоть одели их во вполне европейскую форму, и научили делать винтовки и пушки, но воевать они будут своим обычаем,как и все туземцы, пусть и дрессированные европейцами.

Однако реальность оказалась совсем не похожей на его представления, впрочем, для большинства русских офицеров действительность стала шоком. В мае под Цзиньчжоу его 4-я Восточно-Сибирская стрелковая дивизия впервые встретилась в бою с японцами в бою, и все были поражены умением врага, того самого которого презирали, воевать умело и напористо, при этом храбро и дисциплинированно. И в первых боях русские стали «умываться кровью» — японцы охотно прибегали к маневрированию, совершали обходы и охваты, как под горой Самсон, а бой на горе Наньшань показал, что их артиллерия стреляет с закрытых позиций, и наносит страшный урон русским батареям. Ведь орудия привычно поставили колесо к колесу, и позиции тут же накрывались шрапнелью и фугасами. Потери понесли страшные, оставив противнику полсотни орудий и десяток пулеметов…

— С утра такое, ваше превосходительство — как в четыре часа поднялись, так и пошли валом, стволы орудийные перегреваются, вода в пулеметных кожухах закипает, доливаем сразу. Все наши кустарные картечницы уже сломались, стрелки по двести патронов извели, груды пустых ящиков. Но держимся, и пока «Гремящий» левый фланг прикрывает, японцы там не прорвутся. А вот с правым флангом беда, там нажим очень сильный…

— Не жалуйтесь, Владимир Александрович, видели бы вы, что с полком Третьякова твориться — я такое даже в мае там не видел!

Александр Викторович гневно посмотрел на полковника Ирмана, понимая, что тот начнет выпрашивать подкрепления, которых у него практически не было — одна рота стрелков из 5-го полка, да бронепоезд с десантной командой на станции стоит, за горой Наньшань — японцы его пока не видят, хотя продолжают бомбардировать перешеек во всю его глубину. Но с севера бьют в 75 мм полевые пушки, которых поддерживают 120 мм крупповские гаубицы, и огонь оттуда не такой серьезный как здесь. К тому же все три атаки японской инфантерии там отбиты благодаря «Отважному» — канонерская лодка встала на якорь у самого берега, и моряки совершенно не обращали внимания ни на шрапнель, ни на гранаты, которыми противник время от времени осыпал русский корабль. Но говорить об этом Ирману Фок не собирался, прекрасно зная, что любой командир все время жалуется, что ему хуже всех. А начальник на этот счет должен ему убедительно разъяснить, что бой на самом деле у его соседа протекает намного тяжелее, но тот не жалуется и подкрепления не выпрашивает.

Видимо, полковник Ирман понял изнанку ответа, и тяжело вздохнул. И посмотрев на дальние в четырех-пяти верстах сопки, произнес:

— Японцы тяжелую артиллерию подвезли, причем нашу — шестидюймовые и 42-х линейные пушки, которые мы с мая здесь оставили на Наньшане, когда отступили с перешейка. Вначале били беглым огнем, теперь перестали — видимо снаряды закончились. Но треть трехдюймовок мне вышибли, а из 4-х фунтовых орудий едва половина осталась. Можете позиции посмотреть, убедится, что только артиллерийским огнем атаки отбиваем. Если бы не японские шестидюймовые мортиры, нас бы отсюда уже вышибли.

Фок чуть ли не заскрипел зубами — упоминание о брошенной здесь артиллерии было невыносимо тягостным, в случившемся в мае отступлении обвиняли его облыжно, он ведь приказал отойти по приказу «свыше».