Читаем Раскол Церкви полностью

- Нет, - повторил он еще более твердо. - Я ценю вашу мысль, отец, но это, - одна рука махнула в сторону собора, и волны ярости неуклонно распространялись наружу, когда те, кто был ближе всего к покушению, выкрикивали объяснения тем, кто был дальше, - это то, где я должен быть.

- Но...

- Нет, - сказал Стейнейр в третий раз, с ноткой решительности. Затем он повернулся, протолкался сквозь скипетроносцев и послушников с подсвечниками, все еще стоявших в шокированной неподвижности, и направился обратно в неф.

Остальные участники процессии уставились друг на друга, все еще слишком потрясенные и сбитые с толку, чтобы точно знать, что делать, но Мерлин расправил плечи и направился вслед за архиепископом. Его собственные мысли все еще только начинали догонять мысли Стейнейра, но когда они это сделали, он понял, что архиепископ был прав. Это было то место, где он должен был быть... более чем в одном смысле.

Мерлин осторожно закрыл запальную полку пистолета и опустил курок единственного заряженного ствола своего второго пистолета. Он убрал оружие в кобуру, не сбавляя шага, и продолжил идти по нефу вслед за Стейнейром, пристально наблюдая за молящимися по обе стороны. Шансы на существование второй группы убийц, несомненно, были невелики, но Мерлин не собирался принимать что-либо - по крайней мере, что-либо другое, - мрачно сказал он себе, - как должное, когда речь шла о безопасности Мейкела Стейнейра.

Те, кто был ближе всего к нефу, увидели архиепископа, проходящего мимо них в одиночестве, сопровождаемого только одним голубоглазым стражником с мрачным лицом, и волны облегчения прокатились от них, следуя по пятам за потрясенным замешательством и гневом, которые уже охватили собор. Лицо Стейнейра было менее мрачным, чем у Мерлина, и ему, казалось, было гораздо легче, чем Мерлину, сдерживаться, чтобы не вздрогнуть, когда к нему потянулось больше рук, чем когда-либо, прикасаясь к нему, поскольку их владельцы искали физической уверенности в том, что он невредим.

Позволить этим людям дотянуться до архиепископа, фактически прикоснуться к нему, было одной из самых трудных вещей, которые Мерлин когда-либо делал, но он заставил себя не вмешиваться. И не только потому, что он знал, что Стейнейр не поблагодарил бы его за вмешательство. Мерлину было бы удивительно легко смириться с последующим гневом архиепископа, если бы только он не понял, что Стейнейр был прав и в этом.

Даже не похоже, что он все продумал, - подумал Мерлин. - Это то, кто он есть - то, что он есть. Чистый инстинкт. Ну, инстинкт и вера.

Стейнейр добрался до ограждения святилища, отстегнул в нем ворота - вероятно, впервые по крайней мере за десять лет, когда один из его помощников не выполнил эту задачу за него - и шагнул через них в сам алтарь. Мерлин остановился у перил, повернувшись лицом к остальной части собора, но он также наблюдал через пульты, которые его снарки разместили по всему огромному сооружению, как Стейнейр преклонил колени перед огромными мозаиками Лэнгхорна и Бедар, а затем сам встал лицом к собравшимся прихожанам.

Бедлам медленно и неохотно угасал, когда верующие видели его стоящим там. Брызги крови от его потенциальных убийц темнели на его облачении, и на его лице все еще была кровь, но было очевидно, что это не его кровь, и несколько человек закричали с облегчением, когда поняли это.

Облегчение, однако, не смогло заглушить гнев, и Мерлин мог чувствовать ярость, затаившуюся в сердцах и умах этих сотен людей, когда они поняли, насколько близко к гибели действительно подошел их архиепископ. Теперь криков было больше - криков более четко сформулированного, более резко направленного гнева.

- Дети мои! - сказал Стейнейр, повысив свой собственный мощный голос, чтобы пробиться сквозь надвигающуюся бурю мстительного гнева. - Дети мои!

Его слова прозвучали громко, прорвавшись сквозь фоновые шумы, и в соборе снова воцарилась тишина. Это не была тишина - для этого все еще было слишком много гнева, слишком много шока, - но, по крайней мере, уровень шума снизился, и Стейнейр поднял руки.

- Дети мои, - сказал он чуть более тихим голосом, - это дом Божий. В этом месте, в это время, конечно, месть должна быть Его, а не нашей.

По собору пробежала новая рябь, как будто люди, слушавшие его, не могли до конца поверить в то, что они только что услышали, и он печально покачал головой.

- Во что бы ни верили другие, дети мои, Бог - это бог любви, - сказал он им. - Если правосудие должно свершиться, то пусть оно свершится, но не отравляйте себя жаждой мести. Конечно, это достаточно трагично, что трое детей Божьих уже должны были умереть здесь, в Его доме, без того, чтобы остальные запятнали себя ненавистью!

- Но они пытались убить тебя! - крикнул в ответ кто-то, затерявшийся в необъятных глубинах собора, и Стейнейр кивнул.