Сказать, что молодежь получила свободу, — ничего не сказать. Уже не существует никаких стен и препятствий, каждый может в любую минуту пойти в любую сторону. Наши волнения и страхи, связанные с борьбой за получение загранпаспорта, сейчас напоминают колосс на глиняных ногах, которого пнули, и он рассыпался в прах. Все это было не нужно — как не нужно было блюстителям порядка шарить зеркальцем под днищем моего автомобиля и приказывать вытащить заднее сиденье, чтобы проверить, не прячу ли я там врага народа.

Дунин-Вонсович хвастается, что у него нет никакой поддержки, никаких спонсоров, и он не размещает в журнале рекламу. Рекламные ролики, которые, как саранча, в устрашающих количествах лезут со всех мировых телевизионных каналов, преисполняют меня отвращением. Характерно, что они касаются того, что можно есть, пить, или чем человек моется. Ни о какой духовной жизни нет и речи. Кто-нибудь скажет: «Зачем ты это смотришь?» Так вот: я включаю телевизор меньше чем за минуту до новостей, но именно тогда выползает больше всего этой дряни. Моя мать наверняка подумала бы, что это специальная программа для прислуги: как лучше всего натереть пол, как приготовить обед и вымыть посуду… Да, я происхожу из львовской буржуазной (хотя и среднего достатка) семьи, у нас была кухарка, а моя мать лишь составляла обеденное меню на неделю…

Подчас я могу показаться мрачным занудой, считающим, что если его жизнь подходит к концу, то и все вообще заканчивается. Благодаря изысканиям моего секретаря я узнал, что ежеквартальник «Без догмата»[46], который я уже похоронил, пока еще продолжает существовать. Мы добываем его последние выпуски; актуальная информация из области духовной культуры в Польше для меня безумно важна.

Между тем издательство Клющинского прислало мне два альбома: один о Львове, второй о кресах^{16}. Моя память скорее вербальная, нежели зрительная — возможно, поэтому больше, чем фотографии Черной каменицы[47] или львовской ратуши, меня взволновало рассматривание карты города с польскими названиями. Если вы не провели во Львове первые двадцать пять лет своей жизни и не вросли в его камни, вам трудно будет понять, что значат для меня такие названия, как Сыкстуская или аллея Фоха, по которой ездили на наш великолепный вокзал. Вроцлав я посетил два раза и признаюсь, что, к сожалению, для меня этот город совершенно чужой. Тогда как Львов — я настаиваю на этом — у нас украден. Было бы неплохо, если бы кто-нибудь создал диораму размером в несколько метров, изображающую Львов в 1939 году: трехмерные улицы и площади, которые можно было бы разглядывать, как Рацлавицкую панораму[48].

При этом, хоть я и принадлежу к тем, кто жил за Бугом, и мог бы теоретически требовать возмещения за два каменных дома, которые мой отец приобрел трудом всей своей жизни, я все же постеснялся бы обратиться в наш Минфин. Нельзя подпиливать ни корни, ни сук, на котором сидишь. Однако сегодня — на что обращают внимание даже ватаги агностиков на страницах «Без догмата» — угасло чувство государственности, каковое когда-то Болеслав Пясецкий[49] назвал «государственным инстинктом». Молодые люди вообще не мыслят в таких категориях — это какая-то стратосфера, недоступная их умам.

Тем временем Стасюк ездит по всеми забытым уголкам Румынии, Венгрии или Албании и наблюдает наполовину исчезнувшие формации, которые там еще сохранились. Мы не отдаем себе отчета в том, какое множество разнообразных процессов и явлений одновременно и параллельно происходит в нашем мире. Мы же остаемся крошечной частичкой этого мира. Vita nostra brevis est^{17}*… но оказывается, что в нашу короткую жизнь можно уместить огромное количество переменчивых событий и переживаний, а также ненужных и вредных режимов, которые распадаются в прах, и неизвестно, зачем они вообще возникали.

Июль 2004

Semper fidelis^{18}*

Львов тянется за мной, словно хвост за кометой, а недавно прочитанная книга вновь воскресила его в памяти.

Профессор краковской Горно-металлургической академии (ныне уже на пенсии) Ежи Ковальчук, уроженец Львова, окончивший там XII государственный лицей и гимназию имени Станислава Щепановского, в четырех объемных томах весом почти три килограмма изложил историю своей школы. Могу только сожалеть, что никто из выпускников моей гимназии имени Кароля Шайнохы не взялся за такой труд. В монографии Ковальчука представлены фотографии, документы, воспоминания, групповые снимки, фамилии учителей и учеников разных выпусков; есть даже рисунок школьной формы, в какой и я ходил.