Читаем Раненый город полностью

С тем, что националисты ни перед чем не остановятся и пойдут до конца, надо было считаться давно. Еще двадцатого мая позапрошлого, девяностого года в Молдове был объявлен бесславно провалившийся «поход на Бендеры». Республиканское радио визжало «Все на Тигину!» и призывало молдаван собираться на митинг в Варницу, чтобы оттуда огромной толпой идти наводить в городе румынские порядки. В окрестные села приходили телеграммы из Кишинева с требованиями срочно снять людей с полевых работ и отправить их в Бендеры. Момент националисты выбрали удачный. Все городское руководство находилось на съезде КПМ, где избирали первым секретарем Петра Лучинского.[45] Но и без своих руководителей рабочие заблокировали дороги, выгнав на них вереницы большегрузных машин. Железнодорожные вагоны стали поперек переездов, вышли на улицы народные дружинники. И народофронтовцам с волонтерами пришлось повернуть восвояси. В Тирасполе поняли тогда: за таким щитом, как Бендеры, можно быть смелее.

Затем накопивший силы поток национализма хлынул из Кишинева на юг. Вплоть до осени следующего, девяносто первого года перестрелки и погромы чаще происходили в Гагаузии. Казалось, именно там на раскаленной этнической почве разгорится война. Она и началась бы еще в ноябре 1990 года, если бы в последний момент перед готовыми к столкновению сторонами под Комратом не втиснулись внутренние войска живого еще СССР. Болгары и гагаузы вне дома традиционно говорили не на молдавском, а на русском языке, в русские школы и вузы отдавали учиться детей. Румынизация закрывала им путь в будущее, и сопротивлялись они ей смелее, чем русские, постоянно оглядывающиеся на продавшую всех Москву и обовшивевшую КПСС. Период противостояния националов с гагаузами был той передышкой, в которую успела организоваться ПМР.

Но вскоре наци опомнились. Ведь в Приднестровье сосредоточены большая часть молдавской промышленности и почти вся энергетика. Уже второго ноября девяностого года кишиневская полиция снова втискивается на левобережье Днестра и открывает огонь по безоружным рабочим в Дубоссарах. Три человека были убиты, шестнадцать ранены. Тринадцатого декабря следующего, девяносто первого года акция устрашения повторилась. У Дубоссарского моста через Днестр, куда после бендерской и комратской неудач националисты переместили центр своего давления, были убиты три гвардейца Приднестровья. На этот раз под ответным огнем легли в землю и четверо бойцов Кишиневского батальона полиции особого назначения.

Время безнаказанных убийств кончилось, и в Кишиневе поднялась истерия. Там были устроены широко освещаемые молдавским телевидением «национальные похороны» с клеймением «сепаратистов» и пропагандистскими причитаниями. Попы возводили очи к небу, махали крестами и кадилами. Постно потупив свиные глазки, стоял жирный «Мирча чел маре ши сфынт»,[46] изображая неподдельные религиозность и скорбь. Подлый фарс на чужом горе, провокационная направленность которого перла из каждого кадра. Буквально в следующие дни молдавская пресса неожиданно прекратила кладбищенский вой, и одна за другой пошли статьи о необходимости скорейшего создания сильной национальной армии.

Но почему-то события, которых следовало ждать, — внезапно начавшиеся мартовские бои под Дубоссарами и Кошницей, шокировавшие первыми крупными жертвами, — оказали на Приднестровскую Республику странное действие. Она, возникшая и быстро устроившаяся во время политического противостояния, будто замерла в движении во время противостояния военного. Столько людей хотело настоящего, мужского дела, а оно вдруг все больше стало подменяться говорильней и попытками втиснуться в прежние, политические правила игры, найти защиту на стороне. Словно те, кто поднял народ и республику, вдруг разуверились в них, застыв между необходимостью защищаться и страхом взять на себя всю ответственность за это.

Вспоминая март, еще раз убеждаюсь: тяжесть положения под Кошницей и Дубоссарами была осознана с опозданием. Может быть, у руководства республики такое сознание было, но народу и даже милиции они об этом не сказали. Ничего заметного в Тирасполе тогда не делалось, кроме торжественных похорон погибших защитников у монумента воинам — освободителям города и открытия уличного радиовещания. Полезной информации уличное радио не передавало. Его ведущие ограничивались обличениями фашизма и национализма, да подобиями фронтовых сводок. Своим заунывным тоном эти передачи нагоняли на людей страх и тоску. И ни слова о том, как и почему оставили Кочиеры и Роги, Пырыту, Кошницу, Погребы и Дороцкое. Если бы не очередная серия пропагандистского плача о расстреле на автодороге Тирасполь — Рыбница автобуса с украинскими челноками, ехавшими из Харькова в Стамбул, можно было и не узнать, куда добрались националисты. Только глядя на карту, становилось ясно, что перерезать эту дорогу — значило разрезать Приднестровье пополам.