Читаем Раненый город полностью

В нашей компании этих проблем нет. Никто из нас не считает, что независимость Молдовы надо ликвидировать. Так не думает даже оголтелый русофил Серж. Зачем? Чтобы отдаться под власть Ельцину? Или Украине, где поднимают голову украинские националисты и заправляет беловежец Кравчук? Наши молдаване в свою очередь в Румынию не рвутся. Чего они там не видели? Соломенные крыши и нищету? Они этого в «застойные» годы через Прут насмотрелись. Потом еще Оглиндэ человек глубоко верующий, православный. Состояние веры в Румынии его беспокоит.

В мелочах общие позиции пока проработаны слабо. По этой причине светлое будущее при углублении в него становится туманным и каждым по-разному представляемым, так что во избежание ненужных споров часто переходят к соединяющему нас личному опыту.

— Мне всегда без разницы было, кто русский, а кто молдаванин, — рассказываю, — но вместе с тем понятия не имел, что все народы разные, по-разному живут. Начитался книжек, как все нации сливаются в едином советском народе, и не думал над этим. Вроде как культуры другой, чем моя, почти нет, а когда она совсем уйдет, плакать не о чем. Как-то раз на работе ляпнул эту чушь своему коллеге молдаванину. «А ты кто, — он спрашивает, — сам по национальности будешь?» — «Да так, полукровка», — ему отвечаю. Само собой, не было в этом для меня ничего обидного, ответил, как есть. А он говорит: «Тогда я тебя понимаю. А мне, — продолжает, — жаль того, что в моем селе раньше было, да ушло. Даже занавесок на окнах жаль». Конечно, сразу над его словами я думать не начал. Не шибко еще умный был. Потом уже, после начала событий, вспомнил и на себя самого сказанное прикинул. Оказалось, мне того же самого, тех же мелочей из детства жаль. Причем до такой степени, что я этих румын клятых готов душить голыми руками! Не в крови оказалось дело, а в духе. А по духу я — русский. Понял это и уже по-другому думаю: надо же, придумали какой-то сказочный советский народ! И так эту белиберду подали, что большинство поверило! Свою собственную, русскую культуру закопали глубже, чем фашистов в сорок пятом! Такой мнили в этом прогресс, что другие народы от корней начали отрывать. И от этого перед добрыми соседями вышли вроде угнетателей.

Оглиндэ, задумавшись, перекатывает палочкой угольки вокруг положенных в огонь картофелин. Эта картошка — все, что дала нам наша победа. Вновь раскопан подвал с припасами в очищенном от мулей частном секторе. И сырой ее больше жрать не надо. Остряки называют эти картофелины отбивными. Ведь мы отбили их у врага. Мешая молдавские и русские слова, Виорел рассказывает о своем селе, про деда с бабкой, у которых вырос, про домашний виноградник.

Настоящие, старые молдавские села очень чистые и устроенные. Колодцы с журавлями у околицы. Крепкие расписные заборы, и на каждом участке обязательно два дома: каса маре, то есть собственно жилой дом, и каса микэ, уютный домик поменьше, чтобы никто не остался без крыши над головой, если придется встречать много гостей. Стены у домов обычно тоже расписные, а на юге Молдавии даже оконные рамы окрашены в разные веселые цвета. Над воротами и двориками вьется, защищая от солнца, лоза, висят огромные, напоенные солнцем грозди. Позади домов прячутся ухоженные огороды и виноградники. Важная часть хозяйства — погреб, где держат овощи, фрукты и бочки с вином. Старые погреба — сводчатые, выложенные грубым, неоштукатуренным камнем, покрытым паутиной с искрящимися в ней капельками воды. У хороших виноделов обязательно свои деревянные бочки и прессы. В железе и пластике вино получается уже не то.

Тут черти выносят из подъезда Кацапа. Заметив нас, он шарахается, а затем озадаченно чешется и приглядывается. Никак не разберет спросонья, кто это сидит. Полчаса назад он орал во сне. Поймал за хвост зеленого змия с бычьей румынской головой.

— Гриншпун, — говорю, — крикни, а то он сейчас или в штаны наложит, или гранату в нас швыранет.

— Почему я?

— Эх, тугодум! Не выйдет из тебя Штирлиц. Ваня с Виорелом молдаване, я — ни то ни се, а у тебя добротный московский акцент. Масквич, аднако!

Федина физиономия расплывается в улыбке. Топает к нам. Тут же переключаемся на его проработку. Рожа — как черти горох молотили, и мули на него отовсюду слетаются, как мухи на говно. С Витовтом ходил — два дуролома на них выскочили, с Гуменюком пошел — опять то же самое. Наверное, селяне друг друга по запаху чуют. Кацап, вытащив из углей картофелину, беззлобно отгавкивается. Шутка за шуткой продолжаются посиделки.

— Знаете, — спрашиваю, — чем отличается патруль молдавской полиции от патруля афганской милиции? В Афгане это был царандой, а у нас в Молдавии — дой цэрань![55]

— А «кацап» как-нибудь переводится?