Читаем Раненый город полностью

Нас просто списывали со счетов, как негодные инструменты, которыми больше нельзя действовать в изменившемся политическом процессе. По мере улучшения положения ПМР мы становились все более неугодными, совсем как в апреле-мае из-за надежд на соглашение с Молдовой стал неугодным Бендерский батальон. Нас все больше стали одергивать, грозить разными карами за открытие огня, не принимая во внимание никакие уважительные обстоятельства. Мы же продолжали чувствовать себя и город незащищенными, понимая, что упрочение нашей малой республики не связано с её внутренними силами, а целиком и полностью зависит от появившейся российской поддержки. Её же как дали, так могут и отобрать. Поэтому мы старались добиться максимально возможного и освободить от врага хотя бы несколько домов, хоть один квартал. И в этом считали себя правыми. Наши же политики, быстро забывшие свой страх, стали относиться к своим солдатам и офицерам словно к каким-то неблагонадежным экстремистам.

Здесь, на бендерских улицах, в середине июля мы почувствовали, насколько по-разному молдавская и приднестровская стороны относятся к переговорам. Молдова не просто торговалась за столом, она не оставляла попыток выбить для себя дополнительные уступки силой оружия. И мы знали: если наверху очередная серьезная встреча — значит держись! В тот же день обязательно будут атака или сильный обстрел. То есть худо ли, хорошо ли, но политики в Молдове о своих солдатах, о военной составляющей вопроса не забывали. Нас же все сильнее держали и никуда не пущали. Трудно сказать, сколько возможностей потеряла на переговорах с Молдовой приднестровская сторона просто потому, что она даже не пыталась в их ходе двигать на передовой ни единым своим подразделением. Что-то да потеряла…

Так или иначе другой, будто не такой свирепой, а тлеющей и случайной стала наша война. И счет времени в ней пошел уже не на сутки, которые удалось продержаться, а на раунды переговоров и происшествия.

Как-то раз сидим с Ваней Сырбу на втором этаже, перебираем и чистим доставшийся ему по наследству пулемет. Я намерен до конца обучиться всем хитростям владения этим оружием и усердно помогаю, изредка поглядывая на тарахтящий вдалеке трактор. Ну и работенка у мужиков! Потом трактор уехал, мы собрали и заправили лентой вычищенный пулемет. Покурили. Вдруг вижу: со стороны врага в направлении наших позиций, качаясь, идут двое. Что это? Раненого или мирняка выводят? Почему без белой тряпки или хотя бы поднятой вверх руки? Доносится какое-то блеяние. Да это же песня! С головы одной из приближающихся фигур солнце отбрасывает искорку. Кто такие? Поднимаю к глазам бинокль. Сразу становятся видны пятнистая форма и молдавские кокарды. Их носители пьяны вдрызг. Э, пацаны, в отличие от могильщиков, вы на целость шкур рассчитывать не можете! Как этих мулей так близко подпустили? Белены, что ли, наши дозорные объелись? Сейчас мы эту оплошность исправим. Обернувшись к Ване, глупо ухмыляясь и тыкая пальцем в окно, говорю:

— Айн, цвай — полицай!

Ваня, припав к пулемету, дает очередь. Блеющие спьяну мули резко переламываются в поясе и валятся на асфальт.

— Драй, фир — трандафир… М-мда, блин… Ши хайне гата.[52]

— Какой баран стрелял?! — раздается гневный окрик сверху. Али-Паша тут же ссыпается вслед за своим трубным гласом вниз. — Ага! Два барана!

— Ты заметил? — пытаюсь сострить я. — Хорошо ведь попали!

— Их взять, а не валить надо было! Такую малину обломали!

— Мы думали, вы их проморгали.

Взводный плюется. В ложах наверху, как обычно, не удовлетворены стрельбой в партере. Взводный. Сердито бурча, лезет обратно наверх. Никакой благодарности. Вот и воюй после этого за Приднестровье!

Глядим в окно, туда, где лежат две серо-зеленые кучки. Мерзавцы, наверное, были редкие, раз свои их не предупредили. И что они хотели получить, выйдя радостными и пьяными туда, откуда только что вывезли последние трупы?

Еще день-другой, и начала отступать усталость. Сначала спишь, потом проходит равнодушие к себе и начинаешь хотеть жрать. И еще чувствуешь, что ты весь грязный и оборванный, как постсоветский бомж. Кругом такие же бомжары драные шастают. Оглядываю, ощупываю себя и решаю: надо срочно мыться и приводить одежду в порядок. Устроившийся напротив взводный с интересом наблюдает и вдруг спрашивает:

— Ну, как тебе, лейтенант, пришлась военная служба? Такая она и есть, наша жизнь, как у бутерброда. Сначала, как армия тебя съедает, ты такой свежий, молодой, аппетитный! Потом помыкаешься и выходишь со службы всегда через задницу, в печальной консистенции. А ведь могут и завалить…

— Ну тебя к черту! Напомнил…

Со стороны штатные подхалимы урчат:

— Ух ты, вот это сравнение!