Ее огромные глаза с недоумением взглянули на него поверх серебристой гривы лошади. Она увидела лицо, высеченное из камня.

— Не волнуйся, моя прелесть, — бросил он небрежно. — Все хорошо, что хорошо кончается… так, во всяком случае, говорят!

Без лишних слов Пейдж отвернулась и поднялась вверх по склону к своей лошади. Она не доверяла Таю Бенедикту, в каком бы настроении он ни был. Насмешливом, веселом, ироничном… или даже любящем!

Глава 7

Весна постепенно перешла в лето, и дни настали столь тихие и ясные, что от синевы небес болели глаза. В предрассветной дымке на севере каждое утро собирались кучевые облака и тут же таяли от жары. К вечеру небо становилось аметистовым — и по-прежнему чистейшим. И так изо дня в день. Дождя не было. Все с надеждой напряженно вглядывались в небо. Нулджири, старый воин-абориген, горестно качая головой, объявил, что не стоит ждать дождя в ближайшее время, и устремил копье в небо, где кружились и падали в безумном экстазе тысячи изумрудных бабочек, заслоняя крыльями солнце.

— Дурной знак, — сказал Нулджири, — знак засухи.

Лагуна напротив Большого Дома оставалась пока свежей и зеленой, там вовсю цвели водяные лилии, и можно было надеяться, что она не пересохнет, как это уже случилось с большинством колодцев. Скот пасся теперь вокруг немногих уцелевших источников, начисто объедая там всю траву. Под палящим солнцем зелень на холмах засыхала и желтела, затем становилась бурой, и если небрежный пастух, прикурив, бросал на землю спичку, его немедленно увольняли. Все они знали это и никто не возражал. Страх перед пожарами глубоко въелся в их душу.

Большие стада Кумбалы пока не пострадали, но коров с телятами перегоняли лишь по ночам или перед рассветом, чтобы до времени не изнурять их. Все центральные и южные районы были поражены засухой, и старики предвещали кризис. Кумбала имела несколько преимуществ: обширные пространства, поросшие саксаулом, и близость к Диамантине, которая после дождей становилась землей обетованной, — благодаря скважинам засуха ей не грозила.

Куда хуже приходилось Мундоре, другому имению Бенедиктов, находившемуся в четырехстах милях к северо-востоку, в самом центре засухи. В иные времена пастбища не выстояли бы, не поддерживай они одно другого. И в Кумбале люди трудились теперь не покладая рук, готовясь принять из Мундоры две тысячи голов скота — так распорядился Тай.

Больше недели провел он в Мундоре, а оттуда отправился в Богабиллен, еще на одно пастбище в их цепи, расположенное в богатом зеленом районе. Туда тоже должны были пригнать еще несколько тысяч голов скота из засушливых районов. Старуха-засуха могла вволю помахивать кнутом, но Бенедикты были уверены, что сумеют выстоять.

В большей или меньшей степени все ощущали отсутствие Тая. Для Джоэла это означало больше ответственности и меньше свободного времени. Для Пейдж — странное душевное состояние. Но по мере того как проходили недели, она все больше входила в семейный уклад Бенедиктов, занимаясь домом, отдыхая в зеленом оазисе сада, где безраздельно царила Соня, а порой выезжая вместе с Дайаной и Джоэлом. Даже когда Трейси присоединялась к ним, она все равно получала удовольствие от этих поездок, ибо, сама того не зная, попала под очарование древнего края, и он не желал отпускать ее от себя. В те редкие дни, когда она заговаривала об отъезде, Соня Бенедикт возмущенно прерывала ее. Ни при каких условиях Пейдж не позволят уехать раньше, чем через три месяца, пока не кончится ее отпуск. В конце концов она и приехала сюда, чтобы поближе узнать семью и Джоэла. Что бы они ни решили в результате, а Соня никогда не задавала таких вопросов, Пейдж была здесь желанным гостем.

Итак, Пейдж осталась, окруженная заботой и дружелюбием Сони и ее дочери. Джоэл оставался страстным, хоть и разочарованным возлюбленным, Трейси Орд — непримиримым врагом. Пейдж не составило труда догадаться, что та только и ждет ее отъезда из Кумбалы… без Джоэла!

Но от Тая ей приходилось держаться в стороне. Очень быстро она поняла, что стремление это было обоюдным, ибо Тай также отгородился от нее холодной непроницаемой стеной. Это причиняло ей немалую боль, но так было лучше. Она сказала это себе в первый же вечер, когда он вернулся из Богабиллена. Отчужденность — единственная ее защита. Увы, в том, что касается Тая, чувства предают ее, она гибнет при малейшем проявлении его мужской силы и обаяния.

Сидя за столом, Пейдж разгладила складку на шелковом янтарном платье, и подол его, шурша, скользнул по полу. Она повернулась, чтобы взять бокал, и тонкая ткань натянулась у нее на груди. Гиацинтовые глаза ее были задумчивы и порой печальны. Казалось, прежнее ее «я» вытекает из нее, как жидкость из бокала, как вода среди камней.

Пейдж не знала, как красит ее это новое выражение, придавая загадочность ее юному лицу, подчеркивая его красоту. Даже Трейси заметила это, и Пейдж уже не в первый раз подмечала, что она неотрывно наблюдает за ней.