Читаем Радио Судьбы полностью

Двенадцать часов десять минут. Окрестности деревни Бронцы.

Нестерпимо хотелось курить. Так хотелось, что в голове звенело.

Ластычев засунул руку в карман и побренчал мелочью. Восемь рублей сорок копеек. Две пачки «Примы». Или — «Тамбовского вожака». Или — если уж он захочет шикануть — что-нибудь с фильтром. «С ниппелем», как говорил он.

На «LD», конечно, не хватит… Но разве это так важно? Разве человек рождается на свет для того, чтобы курить «LD»?

Ластычев рассмеялся. Последние лет десять это была его любимая отговорка. Спасительная отговорка.

Разве человек рождается на свет, чтобы работать военруком? Ха!

Разве человек рождается на свет, чтобы жениться? Ха-ха!

Разве человек рождается на свет, чтобы носить дубленку или, на худой конец, пальто, когда можно походить и в телогреечке, засаленной до такой степени, что про себя Ластычев называл ее «кожаной»? Ха-ха-ха!

Иногда он спрашивал себя (для того, чтобы все было по-честному): «А для чего человек рождается на свет?»

В такие моменты он презрительно щурился, выпячивал нижнюю губу и отвечал невидимому собеседнику, веско и немного свысока:

— Вот уж не знаю, парень… Вот уж не знаю… — Затем хитро усмехался и ставил злопыхателя в тупик встречным вопросом: — А неужели кто-нибудь знает ответ? Может быть, Сократ? Или Эйнштейн? Ну, тогда бы он придумал не теорию относительности, а написал бы книжку «В чем смысл жизни». А Сократ — и вовсе не молол бы всякую чепуху насчет того, что, мол, я знаю, что ничего не знаю, и не давился бы на старости лет ядом цикуты. Или, может, вы хотите сказать, что не считаете этих людей достаточно умными?

Невидимый некто сконфуженно замолкал и больше не приставал с глупыми расспросами.

Правда, Ластычев никогда… НИКОГДА не спрашивал себя:

— А что, может, человек рождается для того, чтобы работать обходчиком на занюханном переезде, жить, как вошь, и постоянно трескать горючую гадость?

Он никогда так не говорил, потому что… На этот вопрос был только один ответ: застрелиться в глухом лесном овраге, чтобы лисы и бродячие собаки съели его труп до того, как он успеет протухнуть. Но у Ластычева не было даже пистолета.

Теперь у него не было ничего: ни четырех рот под его командованием, ни бронетехники, ни артиллерии, ни пулемета, ни автомата — ничего. Даже пистолета и то не было.

А давиться в петле… Это было не страшно — теперь уж он и не знал, что может его испугать… Но это было… ПОЗОРНО.

Выжить в такой кутерьме двадцать лет назад, и вдруг — удавиться… Бррр! Мерзость какая!

Смерть должна быть достойной. По крайней мере, она должна быть не хуже, чем жизнь. И пусть его жизнь катилась под уклон (да чего уж там скромничать, она давно уже скатилась и валялась в канаве), но все-таки в ней что-то было! Пули, осколки, свист снарядов, разрывы гранат… Это ведь все было! И разве он мог это ПРЕДАТЬ, затягивая на тощей загорелой шее гнилой шнурок?

Вот если бы пистолет… Да парадный мундир со всеми орденами и регалиями… Да «отходную» рюмочку… Вот это да!

Тогда бы он не спеша помылся, побрился, причесался, оделся, встал бы перед зеркалом и, улыбаясь, пустил себе пулю в лоб. Вот тогда бы ему не было стыдно.

Нет, стыдиться тут нечего. Надо уметь поставить точку. Но надо уметь это сделать красиво. Достойно.

Или жизнь тебя одолеет, или ты — ее. И, даже если она победит, ты ее можешь оборвать. Сам. Оставить за собой последнее слово. Слово, но не хрип, рвущийся с посиневших губ.

Ну а пока у него нет пистолета… Он думал «пока». Умело находил компромисс.

Впрочем, сегодняшний денек выдался на славу, и он не располагал к грустным мыслям. В кармане лежало восемь рублей сорок копеек. Это немного. Но ведь могло бы и вовсе ничего не быть? По сравнению с «ничего» восемь рублей — это уже «что-то». «И сорок копеек, не забывай!»

Он усмехнулся, вспомнив, как Ларионов пожалел сигарету.

— Чмо! — припечатал Ластычев, поддернул мешковатые штаны, так и норовившие упасть (ремня у него не было, а кусок гибкого провода, который его заменял, постоянно скользил, можно было подпоясываться бечевкой, но ее тяжело развязывать), и бодро зашагал вперед. В Бронцы.

Как он их ловко провел!

Он вернулся в дом и, отойдя в глубь комнаты, через занавеску наблюдал, что творится на переезде. Пока все было тихо. Барон вроде тоже успокоился.

Ластычев поставил чайник на плиту и вскипятил воду. Затем высыпал в собачью миску две горсти геркулеса, добавил треть банки тушенки (самой дешевой, даже производитель стыдливо называл это «мясорастительными консервами») и запарил все это дело кипятком.

Сам он тушенку не ел, обходился одними макаронами. Это, по его мнению, было честно: ведь Барону не объяснишь, почему он должен голодать. К тому же Барон не пил. И не курил. По крайней мере, при хозяине.

Получив зарплату, Ластычев в тот же день (чтобы не поддаться соблазну и не пропить) ровно половину тратил на геркулес и тушенку и потом прятал это от самого себя в отдельную тумбочку. Пес был несколько худоват, но ребра не торчали, и шерсть лоснилась. У него даже был настоящий красивый ошейник.