Читаем Радио Судьбы полностью

То, что случилось с ним сегодня, лежало за пределами Ваниного понимания. Папа никогда не бил его, не потому, что папа был добрым, и не потому, что Ваня всегда был послушным, — нет, не поэтому. Просто потому, что это было невозможно. И вдруг — сегодня это случилось. Произошло. И от этого все вокруг изменилось. И в нем самом — изменилось тоже.

Ваня подозревал, что и в папе что-то сильно изменилось. Он хотел только одного: чтобы это изменилось не навсегда. Чтобы когда-нибудь… все встало на свои места, и чтобы папа к нему вернулся — таким, каким он был раньше. Добрым, веселым, умным… Не просто папой, а другом. Большим взрослым другом, который всегда может придумать интересную игру. Причем — по-настоящему интересную, такую, в которую он и сам играл бы с удовольствием.

Шаги за спиной приближались. Ване казалось, что он чувствует отцовское дыхание, и оно теперь тоже стало другим — отдавало чем-то кислым.

Сияние озарило спасительную дверь в углу. Он мог разглядеть все, до мельчайших подробностей: две толстые железные полосы, приваренные поперек, заклепки на полосах, проушины, в которые когда-то вставляли замок, ручку, сделанную из толстого металлического прута…

Он не мог только обернуться и хотя бы выставить руки для защиты, впрочем, он уже знал, что это — слабая защита. У папы— крепкий кулак, который ударит туда, куда он захочет.

Ударит сильно: может быть, в лоб, оставляя большую шишку и надсадный гул в голове, может быть, снова — в разбитый нос, может быть — по губам, ломая зубы и разрывая язык… Может быть…

Но он не сомневался, что папа ударит. Его злость не прошла, как это было с галстуком, когда он пошумел пять минут, а потом все-таки надел другой, пусть и не такой красивый (даже мама поморщилась, но сказала: «Ты выглядишь просто замечательно»). Нет, сейчас его злость стала еще больше, и Ваня не видел способа ее остановить.

Если бы можно было сказать: «Раз, два, три, морская фигура — замри!» Когда-то это помогало. Когда-то… когда они играли в «море волнуется раз…» Но сейчас было время другой игры.

Или, например, можно было взмахнуть палочкой, и папа превращался из злого дракона — обратно в доброго царя. Ну а Ваня был, конечно, его верным сыном, Иванушкой-дурачком (это не обидно, ведь на деле он оказывался вовсе не дурачком, разве не так?), спасающим заколдованного отца.

Или… Похоже, из всех заклинаний подходило только одно. И сейчас он собирался его использовать. Сейчас… Надо только добраться до двери… Успеть до нее добежать.

— Ну… вот и все! — прохрипел Николай, и его голос прозвучал так близко… Над самым ухом. Ваня почувствовал, как папино дыхание разметало волосы у него на затылке. И, зна чит…

Внезапно раздался глухой удар, и сразу же вслед за ним, почти без паузы — дикий крик.

— А-А-А-А-А! — на одной протяжной ноте.

А потом… Крик перешел в вой. Жуткий, тоскливый вой. Он иногда слышал его поздно вечером, на даче, папа говорил, что это воют лисицы.

Как бы то ни было… Ваня решил не останавливаться. Ему нельзя было останавливаться, но все же… Речь шла о его ПАПЕ. Ему больно. Ведь ему тоже может быть больно? А это очень плохо, когда кому-нибудь бывает больно, особенно — кому-то из близких. Это все равно, что больно тебе.

Ваня уткнулся в железную дверь, схватился за ручку и потянул ее на себя. Дверь открылась легко. Он прошмыгнул в проем и обернулся. Посмотрел туда, где был отец.

Он увидел голову, лежавшую на столе, и уже готов был закричать, но в следующий момент голова стала подниматься, показались руки, вцепившиеся в столешницу, как щупальца тролля, широкие сотрясающиеся плечи…

Николай поднимался из-за стола и… Он готовился к прыжку.

«Ну да, ведь папа же ничего не видит в темноте, — догадался Ваня. — Его сияние… Если оно и было… Оно исчезло».

Быстро-быстро перебирая руками по столу, Рудницкий обогнул неожиданное препятствие, одной рукой он держался за угол, а другой — шарил перед собой, как слепой. Наконец, когда он понял, что впереди — пустота, его вой перешел в торжествующий рев, и он снова ринулся вперед.

Ваня опустил руки и увидел то, что он искал. Нет, он не искал, он знал, что это будет так.

Ведь не зря же он вспомнил это третье, как оказалось, самое действенное, заклинание. Заклинание, которое признавали все — и папа, и Сержик, и даже мама (правда, мама очень редко играла с ними во что-нибудь веселое, ей почему-то больше нравилось готовить и мыть посуду, хотя Ваня и подозревал, что на самом-то деле ей это не очень нравится, и это казалось еще более удивительным — зачем стоять у плиты и возиться в мыльной воде, когда можно побегать и порезвиться).

Заклинание, которое он уже произнес — мысленно, теперь оставалось только повторить его вслух, и оно обязательно по действует. Не может не подействовать.

Ваня потянул тяжелую дверь. От напряжения в носу что-то забулькало, теплые капли упали ему на руку, но он продолжал тянуть изо всех сил. Бронированная дверь дрогнула и, набирая скорость на мягких, будто вчера смазанных, петлях, стала закрываться.