На шершавой бетонной стене, над порыжевшей раковиной неровными буквами были написаны два слова: «СДОХНИ, ТВАРЬ!» Буквы были бурого цвета, и…

— Это, безусловно, написано кровью, — продолжал Токарев и ткнул пальцем в труп. — Его кровью. Но мне не совсем понятен смысл фразы. Что это значит? Он кому-то угрожал? Или это такое эмоциональное пожелание? Но тогда — чем оно вызвано? Значит, с ним плохо обошлись? Или же, — Токарев впился глазами в лицо Денисова, — это написал не он? А тот, кто помог ему залезть на умывальник? Абсурдное предположение, я понимаю… Зачем убийце — если его все-таки убили — выдавать себя этой надписью? И тем не менее я пока не вижу приемлемого объяснения. Скажу вам честно, до сих пор я ни с чем подобным не сталкивался. Может, у меня недостаточно богатый опыт, но и в учебниках по криминалистике таких случаев не описано.

— Каких «таких»? — Денисов с трудом отвел глаза от корявых букв. Казалось, эта надпись притягивала к себе. — Что значит «таких»?

— Случаев внезапного и быстрого помешательства, повлекшего за собой успешную суицидальную попытку, — четко, словно давно готовился это сказать, произнес Токарев. — Я, конечно, наведу справки, не состоял ли покойный на учете у психиатра, но думается, я заранее знаю ответ. Ваш дежурный лично знал Липатова. Он говорит, ничто не предвещало такого неожиданного финала. Согласитесь, концы с концами не сходятся: жил-был нормальный человек, асоциальным поведением не отличался и вдруг, ни с того ни с сего — напал на дежурного. Зачем? Почему? — Токарев недоверчиво хмыкнул. — Потом его поместили в камеру изолятора временного содержания, а через полчаса он повесился. Странно, правда?

— Угу. — Денисов мрачно кивнул. — Да, странно.

— И эта надпись, — Токарев покачал головой. — Она не дает мне покоя.

— Угу, — снова согласился Денисов.

Ему тоже многое сегодня не давало покоя. И эта надпись— в том числе.

Он вспомнил, что еще предстоит подготовить детальный доклад для неизвестного генерала Севастьянова. Доложить обо всем. И, наверное, о случае с Липатовым — тоже. Он задумался: может ли это иметь отношение к оцеплению на железнодорожном переезде или нет?

На этот вопрос, как и на многие другие, у него не было ответа. По одной простой причине: он ни черта не знал о том, что происходит.

На всякий случай Денисов решил упомянуть обо всем, включая и самоубийство Липатова.

— Мне надо идти, — сказал он Токареву. — Извините, дела… — Тот понимающе кивнул.

На пороге камеры подполковник обернулся:

— Если что… Если потребуется помощь… Я буду у себя.

— Спасибо.

— И все-таки, — сказал Денисов, как о чем-то давно решенном, сказал так, будто подводил итог их разговору, — мои люди здесь ни при чем. Если я не прав, готов съесть свою кокарду.

Токарев улыбнулся:

— Надеюсь, нашему эскулапу, доктору Нигматову, не придется вынимать ее из вашего желудка.

— Уверен! — сказал Денисов и пошел в кабинет.

* * *

То же время. Железнодорожный переезд у Чекиной будки.

Он проснулся оттого, что Барон заходился громким лаем. Ластычев давно научился различать голос своего пса. Барон на всех лаял по-разному. На птиц — басом, отрывисто, на чужих собак (если такие забредали сюда из деревни) — азартно, но с некоторой прохладцей, а так, заливисто, на одной ноте и с нескрываемой злобой — только на человека.

Ластычев приоткрыл один глаз. На улице было светло. Даже не то чтобы светло — день был в самом разгаре. Что-то около полудня.

Он на всякий случай посмотрел на будильник, заведенный на половину седьмого — время вечернего поезда из Ферзикова в Алексин. Стрелки показывали без четверти двенадцать.

«И какого хрена? — подумал он. — Кого там еще принесло?»

Перевернулся на спину и вытянул затекшие ноги. Он чувствовал себя разбитым. Вчера он немного перебрал… Это да. А может, не перебрал. Может, просто этот чертов Узбек подсунул ему вместо самогона технический спирт.

На самом деле Узбек был русским, но все звали его именно так, потому что когда-то — лет пятнадцать назад — он с семьей приехал из Узбекистана и прочно обосновался в Бронцах.

Узбек был мужик хозяйственный, обремененный многочисленными детьми и внуками. Сам он не пил, но гнал — на продажу.