– Я читал в одной старой книжке, – сказал он, – как старая интеллигенция после окончания Гражданской войны еще несколько лет жила, думая, что советская власть скоро кончится. А когда кончилась не советская власть, а эта иллюзия, на ее месте осталась пустота, и ее заполнило моральное опустошение. И они оказались совсем не готовы, поэтому пошли на гораздо большую капитуляцию, чем те, кто никаких иллюзий не питал. Такой оказался контраст ожиданий с реальностью, что у людей умерло не только физическое, но и моральное сопротивление. А ведь то были крепкие люди. Что-то такое случилось и посередине нынешнего вечного режима, в десятые наверное. Тем более и люди уже не те.

– То есть теперь семьдесят лет тоже ждать?

– Не знаю, сколько ждать, и вообще не важно. Мы живем во время, которое заканчивается. У него шрифт другой. Может быть, на наших глазах или нет, произойдет какой-то сдвиг. Уже идет этот новый шрифт времени: новая система отношений, новая структура всего, смена ценностей, культуры, инфраструктуры – всего на свете, не здесь, а всюду, во всем мире. Я жопой чую: что-то идет, что сметет все, что нам знакомо, как бумажные кораблики. Даже так: оно уже здесь, действует подспудно, меняет состав воздуха, как тот призрак, входивший в наш город незаметно. И против этого никакой президент не воин, это больше чем ты, это больше чем я.

– А это хорошо?

– Это никак. Володя бы вам сказал, что внутри этих изменений должно остаться одно неизменным – частник.

– Какой частник?

– Частный человек, не соглашающийся с унижением. Буква «я» мареграфом, всегда способная на побег, постоянно сжимающая в руке билет на опасную баржу. Но спасительную. В ничейных водах. А я такие билеты стараюсь рисовать. И даже если эти предчувствия – туман и ничего меняться не будет, самое время быть этим частным человеком, сражаться с Жабой. Просто потому, что это весело. Улита едет, когда-то будет.

– Может, «Перемен»?

– Успеем «Перемен», давайте лучше вот эту, знаете? «Деревенская» называется, Хвост.

Мы выпили по последней. Расплатились с Амиго.

Поднялись по ступенькам. Вышли на улицу, где было совсем светло и ехали один за другим троллейбусы, пустые, торжественные. Бобэоби так же торжественно пожал мне руку и пошел в сторону бывшего Чистопрудного бульвара. И я пошел – прямо, не выходя на бывший бульвар, где и сейчас растут невидимые деревья, ранним утром упирающиеся друг в друга и сливающиеся в один темный зеленый цвет, где никого нет, слышно птиц, где в траве что-то прячется и убегает в землю, проходит через корни, сквозь подводные воды.

1.35

Томск, Сибирь. Офицерский концлагерь. Барак 8.

Получатель: г-жа Мицци Руцичка,

Обергосс 9 под Иглау Мерен, Австрия.

Томск, 14/III.1917.

Дорогая фрейлейн!

Сегодня получил Вашу карточку от 26/XII.16. 1000 раз благодарен Вам за нее. Как же я рад, когда через долгий промежуток времени снова получаю от Вас почту. Как Ваши дела? Всё еще протираете штаны на школьной скамье? Я был бы рад, если бы смог вскоре снова оказаться дома и ходить в школу. У нас все еще очень холодно.

Горячий привет шлет

Фриц Махольд.

3.77

Ан говорил: «У женщины самое важное – шея, обожаемая шея, как в твоих письмах офицер флота выражается».

Ан говорил о своем отце, офицере, который «погиб на военной подводной лодке в мирное время».

Ан говорил: «Я знал многих. Я видел человека, который изобретал машину по оживлению людей, чтобы воскресить любимую девушку. Думаю, ему удалось, неслучайно я его больше никогда не встретил».

Ан говорил, что сам он придумывает машину по уничтожению насилия: «Почему нет человека, который хочет придумать, как остановить насилие? Ведь все, все страны, все ученые должны этим заниматься, все на свете должно быть только этому посвящено. Но нет! Значит, этим займусь я – я придумал такую систему международных отношений, что войны просто будут невыгодны».