Эта его рубашка всегда была белоснежной, несмотря на работу в пыльной переплетной мастерской, на потасовки, в которые его втягивали на улицах, на бесчисленные пиры. От него всегда пахло лавандой, думаю, он носил ее в карманах своих зеленых брюк. Как и очки с сумасшедшими диоптриями без дужек, но с зажимом на носу (1920-х? 1910-х годов?). Как и бесконечные лакричные конфеты, которые он всегда предлагал всем, вне зависимости от близости знакомства. Когда я его нашел, все эти предметы были с ним, пропала только маленькая латунная подзорная труба («Дед еще смастерил», – говорил Ан). По совести, это и правда был единственный хоть немного ценный предмет из «коллекции необходимого», жившей в его карманах. А еще у него были высоченные сапоги, черные с зеленоватым отливом. Такие высокие, что казалось, он может поместиться в них весь. Они были «способны переносить вас куда угодно» и предназначались «только для самых важных дней».

– Не унывай своими воспоминаниями об ушедших: однажды ты их всех найдешь и будешь сидеть, как говорится, на руках у всех гостей с видом важным и глупым, будто бы ничего не понимая. Ты и невидимый Бог. И небесные олени.

3.78

– Спасибо. Я очень давно не получала писем.

Мы пришли с Мией. Я – в форме почтальона. Седая дама не принимала отказа, и мы сели за маленький столик, на котором вмиг поселились фарфоровые чашки, молочник в форме коровы, сахарница, блюдце для лимона, кувшин, весь андерсеновский мир. Она и сама была как этот мир – застрявшей во времени Оле-Лукойе.

– А представьте себе страшный пятьдесят третий год. Еще не такой страшный, потому что уже лето. Но абсолютно страшный в том смысле, что голод. Не такой, конечно, как в девятнадцатом году, не такой, конечно, как в сорок первом – сорок втором году, но тоже суровый. Тоже суровый. Поэтому, когда ты едешь по стране, то, кроме того, что у тебя есть в рюкзаке, вообще ничего нет. Можно зайти в деревню, и тебе продадут или угостят молоком. Но, скажем, хлеба нет. И когда мы однажды увидели мальчишку и девчонку, ну, пятнадцати лет, идущих с хлебом прямо вот так, мы спросили их: «Где взяли хлеб, где вы взяли хлеб?» И объяснили они, что в колхозе по талонам дают. Так что нам не имеет смысла, нигде они его не купили, и никто его нам не продаст. Не имеет смысла спрашивать, потому что всем не хватает. Дают на одну семью такой каравай.

Вот в эти страшные годы мы ехали по Латвии, которая, естественно, советская республика, в которой и до сих пор некоторые считают, что без России Латвии не устоять.

И вот под Резекне едем мы, едем, и вдруг – дикий дождь, такой, какие только в Латвии бывают летом дожди. Дикий дождь, стеной! Сразу стало темно. И не то что гостевых домов, а гостиниц в принципе не было.

Наливайте чай, что вы менжуетесь, наливайте, чашкам нужен чай.

Была гостиница, конечно, в городе Рига. И даже в городе Лудза. В Юрмале, может, одна была гостиница, в ней мест заведомо нет. Но вообще гостиниц не было, искать бессмысленно. Поэтому мы ехали, и белый свет в копеечку, где ночь застигнет, там и будем ночевать, а уж как… как Бог пошлет, один раз так, другой раз эдак. И вот как Бог посылал? Бог посылал по-разному.

Едем мы, едем, а у нас в машине – папа, мама, их дородная подруга Ольга Сергеевна и две девочки, я и моя сестра, семи и десяти лет. И вдруг мы видим: под этим проливным дождем стоят молодые люди, примерно как вы. И поднимают руку. Ну, это смешно вообще: темнота, едва увидеть можно – дождь такой, никто не останавливается. И по этой дороге никто не ездит! Они поднимают руку. Мы спрашиваем: «Куда?»

Они говорят: «А вы-то куда?» – «Мы в Резекне». – «А, вы там повернете… Ну, хотя бы километр нас подвезите». Они впихиваются, все становимся мокрые, естественно. Нельзя не взять мальчика и девочку! И они говорят: «Провезите нас еще и останетесь ночевать у нас на хуторе». Мы сворачиваем на дорогу, которая не обозначена на карте, и проезжаем до хутора, ну, километров двенадцать.

И мы попадаем в рай!

Нас кладут кого на сеновал, а кого и на постель с прекрасным бельем, таким, которое сейчас иногда можешь встретить в секонд-хенде, с мережкой, с монограммой. Прекрасное постельное белье! Что было вечером, я уже не очень хорошо помню, только помню, что мы захлопнули ключи внутри машины и папа каким-то образом проволочкой вытаскивал, открывал ее крючочком. Возились очень долго. И вечером нас, конечно, тоже чем-то угощали и отсушивали. Мы попали на кухню такого примерно размера, как эта чашечка, в которой была кафельная блестящая белая стена.