Нет, не совсем так. Скорее я очутился на нашем дачном участке, где по своей дачной логике живут кусты снежника, грабли, кривая яблоня, продавленная тахта, вербена, петуния, вигна каракалла, остов детской коляски, кортадерия, котовник, инвалидная коляска без колеса, еще котовник, еще котовник, кот, два кота, ятрышник, овсяница, вислоплодник, трахеллиум, жимолость, продавленный мячик и пенстемон. Каталог садовых как эротическая революция, сексуально-фонетическое воспитание на отдельно взятых дачных сотках. То же было и здесь. И деревья. Да, точно, эта комната была маленьким лесом. У меня закружилась голова.

Голос шел из динамиков, укрепленных на деревьях. Маленькие сосны, яблони, клены, пихты, бульденеж, кедр, вишня в цвету. Деревья – десять, двенадцать, пятнадцать, не знаю сколько – упирались кронами в синий купол-потолок. Четвертой стены не было – было цельное прозрачное стекло от пола до потолка. Огромное окно, а за ним бежит река, изгибается вокруг редких зеленых пятен и заводских труб, за ней – сотни башен, бетонные небоскребы, бетонные небоскребы, бетонные небоскребы, прогалины пустырей, дороги, дороги, шоссе, опять бетонные небоскребы, подъемные краны, пустоты на месте снесенных кварталов.

Этот вид втягивал, тащил к себе. Я резко отвернулся и снова увидел комнату, полную предметов, выглядывающих из кустов, из травы. Рояль, цветущий гортензиями, деревянная лодка, наполненная водой с кувшинками. Старые оконные рамы, облепленные диким виноградом, печные вьюшки и изразцы, лежащие во мху, дверные проемы, проросшие зелеными побегами. Повсюду стояли, лежали, висели на крючках старые и старинные радиоприемники, маленькие и большие музыкальные шкатулки, десятки музыкальных проигрывателей, ржавые граммофонные трубы в зарослях крапивы. И ни одного жука из тех, что копошились на улице.

Проигрыватели, антенны, тумблеры, микросхемы, радиолампы, диоды, кенотроны, триоды, тетроды, гептоды, стабилитроны, резисторы проволочные и транзисторы кремниевые, резисторы угольные и транзисторы германиевые.

И – цветы всевозможных оттенков и форм. Они заполонили всё: помнишь, как они здесь росли из горшков и чашек? Их ароматы, объединяясь, давали новый, незнакомый мне запах. Он странно действовал на меня.

«Садитесь, – услышал я голос человека с бывшего Гоголевского бульвара, – рассказывайте, что вас привело к нам, что вы умеете и при чем здесь Константинополь. Что это за папка у вас в руках?»

3.58

– Садитесь, – сказал хрипловатый голос человека с бывшего Гоголевского бульвара за моей спиной. Он уже сидел в кресле-качалке. На его рубашке я увидел полузнакомую брошку – зеленая змейка.

– Это – от Гофмана, – сказал он, проследив за моим взглядом. – Рассказывайте, что вас привело к нам и при чем здесь Константинополь.

Я начал объяснять, что понятия не имею, что меня привело, что это все Володя, что я совсем не понимаю, при чем здесь Константинополь.

Оттолкнувшись ногами, странный человек встал с кресла и начал рассеянно перебирать пластинки, лежавшие на рояле среди инкарвиллей и гортензий.

– Продолжайте, я должен обновить голос, не останавливайтесь.

– Но я все сказал, – растерянно отвечал я. Он был рассеян, а я растерян, понимаешь? Он подошел к гигантскому аппарату, собранному из разных звуковых приборов: проигрывателей, микрофонов, кассетных и дисковых плееров. Больше всего аппарат был похож на старую радиолу, но величиной с типографский станок. Не глядя на него, странный человек потряс граммофонной трубой, подвел иглу, нажал на кнопки, наклонился к микрофону и сказал в него: «Пум-пам-пум. Пам-пум-пам». Потом стал крутить в руках диски, перебирать кассеты. Полностью погрузился в себя. Но тут одна из кассет упала на пол, он очнулся, с удивлением посмотрел на меня и спросил:

– Вы кто?

Я ошарашенно ответил:

– Я Мартын.

– О, простите! Так, на чем мы остановились, Мартын?

– Я понятия не имею. Наверное, мне лучше уйти.

– Я так не думаю.

Помолчали. Еще помолчали. Он сказал:

– Послушайте, Володя мне все объяснил, а вам, видимо, нет. Вы встретились в баре, он вас вспомнил, а вы, видимо, нет. Но это все неважно. Он сказал, что у вас есть какие-то письма, которые вы хотите вернуть, а еще вы разбираетесь в технике и звуке. И возможно, мы сможем вам помочь, а вы – нам.

– А зачем вы завязали мне глаза? И как вы узнали, что я окажусь у перехода на бывший Гоголевский?

– А я и не знал, что вы там окажетесь. Знал, что, может быть, это случится, и немного над этим поработал. И занимался своими делами: я там часто стою, вам же Володя так, наверняка, и сказал.

– Стоите, чтобы что?