Дорогой Миша! Письмо твое меня чрезвычайно обрадовало, ведь я так давно не имел от тебя ни строчки.

Нового лично у меня нет. На поданное мною заявление еще ничего не получено, думаю еще выждать некоторое время и сделать запрос о сути своего заявления. Наступило потепление, а то эта зима отличалась у нас морозами, когда t° доходила до -25–27 °C, теперь же от этих морозов сохранились еще утренники, а день пригревает солнышко и с крыш текут капели, воробьи, как оглашенные чирикают, по всему чувствуется приближение весны, хотя наш вестник весны – наша соловецкая чайка еще не прилетала.

Досадно, что я причинил тебе столько хлопот с шапкой, а знаешь вообще я как-то легко без нее обошелся, только зря тебе морочил голову, ну не сердись за это. Что хорошего в деревне? Как здоровье родителей? Бывает ли кто либо из старых знакомых? Вероятно все перезабыли и поразсеялись! Я об этом особенно не сокрушаюсь, так как-то случайно вспомнилось. Вообще пришел к выводу что ничего прочного не бывает, а дружбы в особенности! Ну это такая скучная тема, что не стоит о ней распространяться.

Ну, извини за нескромный вопрос, а как обстоят дела «сердечные»? Не думай, что я хочу быть назойливым, нет, я просто говорю об этом, потому что в своем последнем письме ко мне ты сам сетовал на одиночество и т. п. Чиркни два слова об этом. Ну будь здоров, а то я совсем с тобой заболтался. Жму руку. Твой брат Евст.

P. S. Пиши же обязательно. Привет родителям и знакомым. Будь здоров. Желаю всего светлого. Всегда твой Евст.

3.53

Я не заметил, как проехал весь маршрут по бывшему Бульварному кольцу, давно проскочив бывший Гоголевский. И так и сидел, смотря в окно, шепча тебе в диктофон рассказ о том, что вижу. Водитель быстрым шагом прошел по троллейбусу, чтобы проверить, всё ли в порядке. «Конечная», – сказал он, но я остался, и мы поехали на второй круг. Водителя звали Антонина.

Допивая остатки виски, я проехал еще один круг и еще один, вспоминая о письме, которое вчера отнес. Первое время Антонина ворчала и требовала, чтобы я оплачивал новый круг, на третьем перестала меня замечать.

3.54

Но постой, есть кое-что поважнее: забыв о такине и Антонине, я стал считать и посчитал. Прошло триста двадцать девять часов с нашей встречи на карнавале в саду «Пропилей». Значит, было двенадцать ночей, когда мы целовались, лежа рядом в гуашевой темноте.

Я трогал тебя губами – губы, шея, грудь – и слышал, как рождается у тебя дрожь. И тогда ты резко садилась на меня, распускала волосы, неловко выпутывалась из майки с черно-белым Брюсом Ли, прикусывала нижнюю губу, ложилась грудью мне на грудь и чуть поднималась.