Я не хочу и не могу быть за флагом, не люблю этого и не допущу. Это будет уже унижение в собственных глазах. Больше такого унижения не найти. Уйду раньше, переломаю себя, пойду на все, но не дождусь той необходимости, немой, невысказанной, но такой ясной…

Итак, проблема; Лиля, я для тебя что-то или же один из тех кубиков, которыми играет Виктор, бросает их, изредка останавливает свое внимание на одном, строит их, как вздумается, а когда надоедят – бросает?

Лиля, я пишу ерунду. Вот сейчас, в эту минуту я ясно сознаю это. Но пройдет она, и снова старое. Ведь вот оно, твое письмо последнее. Оно передо мною. Снова читаю его. Еще и еще раз. Снова думается так хорошо и легко. Надолго ли?

Нет, во всем виновата эта проклятая «предусмотрительная дальновидность» (иначе определить не могу), которая свила слишком прочное гнездо. Она все отравляет. Не молчит ни минуты…

3.85

Половина письма оторвалась в суматохе, затерялась. Нужно умыться. Вставить аппаратик. Из закрытой кабинки слышался быстрый шепот:

– Когда?

– Сперва днем, я в салоне сижу такая, педик делаю, еще эта китаеза криворукая ебаная чуть мизинец не порвала, отмороженная, из жопы руки растут, нечел вообще, где берут этих идиоток, блядь, хуерукая такая…

– Ну и чего?

– Чего? А, ну да. И вдруг как бы такое – сперва хрипловатый голосок про какие-то Мстёры затер, а потом вдруг старая пластинка: Англия, аббаты, шерифы, Робин Гуд. Как укол какой-то. В самое сердце попал, понимаешь, – это я когда девочка была, вспомнила себя. Тут от неожиданности плакать начала, а эта коза чуть мизинец не оттяпала, тоже от неожиданности, шока, что ли, я тогда уже совсем реветь.

– Прикол.

– Ну это ненадолго было, потом опять нормальное радио заиграло, как будто и не было ничего. А потом еще раз! Я такая вернулась с премьеры, уже дома, уже всё норм. Легла. Часа четыре утра. Заснуть не могу. «Алису» с радио не выключала, ну а там все гундосят про строительство башен на севере. А потом вдруг треск и: «Внимание! На ваших волнах внутри и снаружи – “Старые раны” Майка, запись 1986 года, Ленинградский рок-клуб». Я решила, что всё – белочка, я же очень хорошо ее помню. Дай карточку.

– Кого помнишь?

– Ну, эту песню.

– Ну?

– Ну я и опять в слезы.

– И как?

– Ну такое.

– Долго?

– Ну, минут десять проплакала, наверное.

– Да не, бля, долго музыка эта была?

– А. Ну, секунд сорок, наверное, потом опять «наши строители заготовили тридцать тонн пенокартона, пластика», вот это все. Ты все или еще будешь?

– А ты тому жирному дашь сегодня?

– Ой, не знаю, но проще дать уже. Зубной порошок какой-то, да?

– У тебя под ноздрей, стряхни, да нет, вот тут, ага.

– И знаешь, когда там вот это случилось – «Но не пугайся, если вдруг / Ты услышишь ночью странный звук, / Я бы так хотел, чтобы ты была здесь» – вместо этих строителей ебучих, всей этой блевотины, у меня как будто все на минуту внутри взболтнулось, понимаешь?

– Волну внутрь поймала? Я так поняла, ты сегодня ночью с тем толстым будешь странный звук издавать.

– Ну бля, я серьезно.

– Ты лучше про это Радио не говори никому.

Я подошел к раковине и открыл кран.

– Тихо, я кому говорю. Сдуй уже и пошли смотреть на огни этого психа Чаплыгина.

Они вышли из кабинки, держась за носы, – в ажурных чулках и алых декольте. Быстро напяливая на себя свои привычные маски, одна подняла правый край губы, другая – зеркально – левый, на глазах превращаясь в печальных пчел.

3.86

Мое состояние было омерзительным. Я продолжал быть злым. Я злился на Мию, злился на себя, что злюсь на Мию, я рисовал внутри себя такие картины, объясняющие ее молчание, что едва стоял на ногах. Я крутил жуткие мысли.