Родная моя Полиночка! В городе немного стихло, наладилась охрана и я имел возможность пойти домой и немного отдохнуть от вчерашнего тревожного дня. Ой, какой это был день!

До темноты я был в Управлении. Печатал воззвания, пропуски, принимал воров и краденое, которым у нас буквально завален весь кабинет начальника.

С утра дело шло очень недурно.

Грабителей ловили и редко кого доставляли в Управление не избитыми. Били, что называется, «смертным боем», била милиция, била толпа, били свои же «товарищи» – солдаты и артиллеристы, трезвые и более рассудительные. Многих убили насмерть.

Днем стало хуже. Толпа перестала помогать, сама приняла участие в грабежах, солдаты бывшие на нашей стороне тоже перепились, заставили выпустить всех арестованных солдат и обстреливали здание милиции – к счастью, неудачно.

Кончилось тем, что артиллеристы на лошадях разгоняли толпу и пехотинцев (?), сами грабили магазины и увозили награбленное к себе в казармы на автомобилях.

Так было до вечера. К тому времени сформировались отряды красногвардейцев из железнодорожников, заводских рабочих, городских служащих, добровольцев и части учебной команды запасного полка. Тут-то и пошла охота.

Как странно, Полиночка! Офицеру русской армии пришлось бить своих же солдат. Нас было четверо: папа, я, мой дядя и еще один управский служащий, все в солдатской форме, с винтовками и револьверами. Ходили по всему городу, ловили солдат, били грабителей, уничтожали спирт.

К ночи из Ярославля приехал отряд красной гвардии в 250 человек. В городе стало тихо. К 4 часам утра наш «карательный отряд» был в городской управе и 4 часа мы спали как убитые.

На винном складе творилось что-то ужасное. Бочки со спиртом были подожжены – и жаждущие все-таки лезли туда, черпали спирт ведерками, накрывали шинелями, тушили и пили. Многие падали в бочки, много обгорело, обпилось до смерти. Это были не люди, а животные, хуже животных.

Спать хочется ужасно. Устал. Но допишу письмо и пойду опять. Не сердись, родная: это – дань порядочного человека. Не говорю «гражданина» – ибо далеко моя родина.

Целую тебя крепко, крепко

Твой Лешка.

Рыбинск, 8 декабря 1917.

3.82

– Кажется, тебе нравится Клотильда.

– Что это вдруг?

– Судя по записи, где вы выпиваете.

– Ничего подобного. Совсем нет. Даже близко.

– Ясно.

– Мы вместе пытаемся вскрыть систему. Не думаешь ли ты, что кто-то нужен мне, кроме тебя.

– Ясно.