Читаем Путёвка полностью

— А и правда одна живу, — тихо созналась Анна Павловна и повернулась, чтоб уйти. — С дочками живу, — поправилась она и осталась недовольна собой: вот стоит с полухмельным незнакомым насмешником, рассказывает о жизни своей. Ему нужда...

— Ты... это, обиделась, что ли? — Гришка шагнул следом. — А я ведь просто так... поинтересовался. Не сердись, слышишь. Я и сам одинокий... Из каких мест будешь сама? — Гришка отступил к складу, ящик придвинул — сесть.

— Из Сибири, — задержалась Анна Павловна.

— Ишь ты, — мотнул головой Гришка. — Далеко заехала. Дальняя. Не бывал, не приходилось. Холода небось? Сам я на морях больше. С мальства, севастопольский...

Они бы, может, поговорили и дольше, по Гришку строго окликнули с кухни, он заторопился, махнув рукой. Анна Павловна, минуя танцплощадку, пошла в корпус дочитывать сказки.

На следующий день снова увидела Гришку, вернее, он сам подошел, когда она, поужинав, сидела на скамье возле цветника, дожидаясь начала сеанса. Торопясь, Гришка назначил ей свидание на завтрашний вечер. В девятом часу в конце аллеи, возле самого шоссе, Анна Павловна согласилась, а когда опомнилась, Гришки рядом не было. День целый она кляла себя — дура старая, удумала. Пойти иль нет? Нет, не пойду. Или сходить?..

Пошла вкруговую, на ослабевших, подсекающихся ногах. Казалось, все знают и смотрят вслед. Встретится сейчас кто-нибудь, спросит: «Куда это ты направилась? Не к Григорию, случаем?»

Гришка ждал в условленном месте, вдали от фонарей. Выл он выбрит, причесан, в другой, более чистой одежде. Походили взад-вперед, но разговор не налаживался. Анна Павловна оглядывалась: не следит ли кто, не подсматривает ли из кустов.

Засунув руку в карман, пошевелив ею, Гришка намекнул на шашлычную. В шашлычной он чувствовал себя куда увереннее.

— Пошли, Анна?!

_ Нет-нет-нет, — испугалась Анна Павловна, представив, как сядут они на освещенной веранде, за столиком, среди подвыпивших, Гришка закажет вина, начнет угощать, а все станут за спиной указывать на них пальцами. Напьется, тащи обратно. От него и так попахивает. — Нет, Григорий, погуляем лучше, поговорим.

Перешли на малоосвещенную аллею, где стояли скамьи, опустились на крайнюю. Помолчали, Анна Павловна хотела спросить, давно ли Гришка здесь живет и как оказался в санатории, но Гришка придвинулся и обнял: ее. Анна Павловна выпрямилась, задержала дыхание.

— Чего уж там, Анна, — сказал Гришка осипшим голосом. — Пошли ко мне. Конуру мою посмотришь. Сам строил-собирал. — И встал.

Анна Павловна поднялась, молча взяла его под руку — ноги не держали.

В кустах на поляне, куда вела узкая асфальтовая дорожка, стоял одноэтажный, под шифером, на две семьи дом для санаторской обслуги. Несколько домов таких стояло на территории. К левой половине дома, к глухой стене примыкала пристройка об одно окно — ее занимал Гришка Спец.

Как только попали в комнатушку, Гришка, не зажигая света, проворно опустил на петлю дверной крючок, обхватил Анну Павловну и не отступился, пока не осилил.

— Что ты?! Что ты?! — шептала Анна Павловна, отпихивая Гришку, боясь крикнуть, наделать шуму. — Григорий, бог с тобой! Остепенись, родимый! Ой, беда! Гриша!

— А зачем шла?! А зачем шла?! Ты разве не знала? — спрашивал шепотом распаленный Гришка, подталкивая Анну Павловну к топчану. — Не пужайся, ничего плохого. Прямо как девка ты нетронутая, Анна. Мужиков боишься...

Потом, когда Анна Павловна, прибравшись, сидела на табуретке у окна, Гришка включил свет, и она увидела комнату, где впору одному и жить. Раскинь руки — от стены до стены достанешь. Стены-потолок не белены, пол не мыт. В левом от двери углу, как в деревенской избе, висел рукомойник, под ним — таз на чурбаке, на гвозде полотенце — у иного мужика портянки чище. Возле другой стены — стол, на столе нож, мутный стакан. На полу чайник, электроплитка. Кровать Гришкина — два пляжных спаренных на стояках лежака, на них санаторская постель. Над кроватью, на самодельных плечиках, ветхая совсем тельняшка с, шестью прицепленными медалями. Ни посуды, ни одежды другой не заметила Анна Павловна. «В чем же он зимой ходит? — подумала она. — Пропился, видно, до лоскута».

Гришка, сидя на кровати, курил, глядел в окно. Молчали. Анна Павловна не знала, что делать. Уйти сразу — неудобно, никто силком сюда не тащил, и говорить не знаешь о чем. Гришка затяжно молчал, он погрустнел что-то.

— Так ты воевал, что ли, Григорий? — спросила Анна Павловна, разглядывая тельняшку. — Наград эвон сколько! С какого же ты года?

— Тельник, — кивнул Гришка. — Севастополь защищал. С двадцать второго я.

— Грязно живешь, Григорий, — Анна Павловна покачала головой, указывая на окурки. — Аккуратности в тебе нету. Окурки бросаешь на пол. Ночью куришь. Сгоришь! У нас однова сгорел мужик, дымом задохнулся. А полотенце! Как ты им утираешься? Попросил бы кухонных — постирали.

— Не жил хорошо, и не хрен начинать, — Гришка с топчана плюнул в таз, не попал, встал, растер ногой. — Для окурков веник есть, а полы мою каждый месяц. Чаще ни к чему: протрутся. По жилью и уход, чего там рассуждать!..