Я окончательно ушел из «Русского видео». А оперы разошлись не на шутку: началась реализация оперативного дела. Обыскивали Митю, Мирилашвили, Линькова, каких-то клерков, изымали сотни коробок с бумагами, пакеты с деньгами, какие-то ценности и сотни печатей подставных фирм. Искали компромат. На Путина. Митю арестовали в октябре и отвезли в Выборгский СИЗО. Предъявили совершенно левые обвинения. В суде почти все рассыпалось.

Меня таскали на допросы в Генпрокуратуру. Я защищался пятьдесят первой статьей. Что я мог сказать следователю-важняку Ванюшину? У меня не было права финансовой подписи «Русского видео», а все остальное было просто ритуалом. Я не хотел, чтобы Митя сидел, не потому, что он мне был симпатичен. Просто российская тюремная система такова, что негодяям в ней живется неплохо. А Митя был откровенный негодяй.

Когда в 2002 году Митя умер, никто не связал смерть бедолаги с предыдущими. А в 1998 году, уже после моего ухода, внезапно заболел и через пять дней в страшных мучениях скончался главный бухгалтер «Русского видео» Кондрин — молодой здоровый человек, энергичный и спортивный. Через месяц, накануне допроса в прокуратуре, заболел его заместитель Антонов. И тоже сразу умер. И таких странных смертей я насчитал чертову дюжину, если не считать Старовойтову, Гайдара и Собчака. Но это не самый странный факт в истории «Русского видео». Есть еще. Например, Юрий Щекочихин, который в 1998 году опубликовал в «Новой газете» небольшую статью про свое расследование деятельности «Русского видео» и про контрабанду, которую крышевала питерская милиция, тоже умер от отравления загадочным ядом в 2003 году. Есть один малоизвестный факт: именно Щекочихину передали оперативники первоначальный компромат на «Русское видео». И именно они организовали первоначальную атаку. В Государственной думе депутат Илюхин, получивший, в свою очередь, компромат на «Русское видео» и потребовавший от Счетной палаты провести тщательную проверку фактов контрабанды и всей деятельности «Русского видео», тоже умер при загадочных обстоятельствах.

Трабер жив и здоров, Резник и Грунин тоже, Мирилашвили и Линьков тем более. Как-то повезло и мне. Возможно, я просто люблю исключительно хороший чай. Поэтому покупаю его только в специальных чайных магазинах.

«НОВИЧОК»

B девяносто пятом я начинал каждый день с поездки в криминалистическую лабораторию, которая хоть и называлась пафосно «Центр судебно-медицинской экспертизы», но по сути представляла собой огромный морг. В него круглые сутки ехали фургоны-труповозки, свозя на Екатерининский проспект, 12 тела убитых в криминальных войнах, казненных по решению своих бригадиров пацанов-бандюганов, умерших непонятной смертью совсем молодых людей. Не каждый смог бы вообще зайти в эту анфиладу прозекторских залов: трупы некрасивы, особенно людей, умерших не своей смертью. Запах забродившей крови и горелого человеческого мяса, вонь от разлагающейся плоти, хлорамина и формалина, совершенно особый, невыносимо душный воздух, пропитанный рвотой и калом, мочой и отвратительно пахнущей одеждой, сваленной в кучи возле прозекторских столов. И черви. Особые, жирные, смачные опарыши. Только личинки и люди. Живые и мертвые. И огромный черный кот-кастрат, сидящий на батарее и взирающий на тех, кто ходит мимо, с немым вопросом в круглых зеленых глазах: «Ходишь? Ну-ну…»

Криминальный морг на Катькином проспекте[127] был главным информационным центром для меня и моих репортеров. Мы приезжали утром, надев специальные черные брезентовые пуховики и резиновые сапоги с байкой внутри: холодильники работали во всю мощь, чтобы хоть как-то сдержать тление человеческих тел, пока подходит очередь на вскрытие. Топали по бетонным полам, давя каблуками сонных от холода опарышей и гнид. Мы искали новости. Каждый день в Петербурге совершались десятки убийств. Стреляли, резали, вешали, толкали под поезд, сжигали, взрывали, делали харакири. И травили. Вот это было самое жуткое зрелище, особенно если яд был непрофессиональным. Это только в оперных спектаклях человек принимает яд и умирает красиво. Смерть вообще не бывает красивой. А «химическая» особенно страшна. Но среди сотен трупов в криминальном морге были особые. Профессиональные. И я собственными глазами видел почти ежедневно убитых ядами совсем молодых и здоровых. Прозекторы-судмедэксперты — люди не просто необычные, они совсем как мы, криминальные репортеры. Во-первых, работают в чудовищно некомфортных условиях; во-вторых, работают без страха, привыкшие к повседневному стрессу; в-третьих, любопытны, ибо невозможно копаться в мертвечине, не думая при этом о смысле своей работы. И они очень просвещенные люди.

— Это яд. Какой — не узнаем никогда. Нет вариантов, это сто процентов отрава, — говорил желтолицый сухонький доктор. — Опять ОВ[128]. Не спрашивай, откуда знаю. Просто чувствую.

На стальном столе лежал обнаженный труп мужчины лет тридцати. Серо-розовый, как докторская колбаса[129], которую забыли убрать в холодильник.