Читаем Путинбург полностью

А Майя так никого и не встретила больше. Обожгла ее та любовь до самых корней. Она ссутулилась, поседела. Когда родился я, Майя ощутила материнство. Она вдруг снова обрела смысл жизни. К тому времени она работала в аэрогеологии. Летала на самолетах, в основном списанных военных, вместо второго пилота — с блокнотиком. И рисовала карты: угадывала по рельефу, по перепадам, по оврагам, по речным изгибам, где какие залежи ископаемых могут быть. Защитила диссертацию, стала начальником отдела. Купила для мамы с отцом кооперативную квартиру, чтобы, наконец, меня из коммуналки в нормальное жилье перевезти. И участок дачный получила. Зарабатывала ведь неплохо, по тем временам даже очень — рублей пятьсот-шестьсот. И все отдавала моей маме, ну и бабушке, пока та жива была. Ни бабушка, ни мама не работали: бабушке с одним глазиком и пятью детьми куда идти? А мама просто не могла — сердце. Гипертония тяжелейшая, приступы каждый день. Мной она не занималась, перепоручив старшей сестре. Мама потом от разрыва аорты умерла — когда я уже вырос и служить пошел.

Тяжело было Майе жить. Она всегда была как в экспедиции.

Все умела: и костер разжечь, и на снегу спать, и рыбу ловить, и медведя застрелить из карабина. А вот дома ничего не могла. Не замечала пыль, не понимала, что такое порядок в вещах. Одевалась во что-то походное всегда. И ничего не выкидывала — квартира и дача были завалены хламом. Мне потом стало понятно, что не было у нее в памяти образца уюта. Не было никогда родного дома, чтобы вот прийти и окунуться в чистоту, в идеальный порядок вещей, где всё на своих местах, где всё всегда под рукой, где легко дышится от простоты и ясности. Где пахнет свежестью. Не было примера. Вся жизнь как в лесу, в палатке, в охотничьих избах. Питалась какими-то супчиками, концентратами. Ела ложкой, спать предпочитала в спальнике. Все свободное время читала. У нее была огромная библиотека, я потом насчитал семь тысяч книг. Но читала она, помимо научной литературы, в основном Диккенса. Она жила в мирке старой Англии, где Урия Хип олицетворял негодяя, а мистер Пиквик — положительного милого героя. Она пичкала меня Диккенсом, как малыша манной кашей. И ненавидела пианино. Оно от прадедушки осталось. И не могла слушать Бетховена. Видимо, Рихтер ей поперек горла на всю жизнь встал.

Я вырос в этой Майиной пыли и смятых бумажках, чахлых геранях на окнах и бесконечных тряпках в ванной, которые надо было выкинуть к чертям собачьим, но Майя их стирала и складывала в шкаф. В невкусной Майиной стряпне и спитом чае, в бардаке холодильника, где портились какие-то прошлогодние банки с вареньем, в затхлом запахе старых вещей и невыкинутого мусора в ведре. Я вырос в неуюте Майиной жизни и навсегда вынес эту травму из своего детства. Но это совсем другая история…

Когда мы с Леной поженились, Майе было уже под девяносто и она стала совсем слабой. Ленка сказала: мы должны взять ее к себе. И мы взяли. Она полюбила Майю. И та стала для нее чем-то вроде ребенка: Лена ей готовила завтраки и обеды, покупала новую одежду, гуляла с ней и слушала ее бесконечные рассказы. Мы сделали ей загранпаспорт и взяли ее в наше свадебное путешествие. Мы возили ее в Египет, Турцию и Таиланд. Она впервые в жизни увидела мир. В девяносто лет…

Майя всю жизнь была пчелкой. Летала с места на место, кому-то помогала, кого-то поддерживала, писала каждый день письма, открытки. Она была совершенной бессребреницей и себе ничего не покупала, все деньги тратила на родных. Помогала мне в юности, ничего не откладывала. Ну разве что на черный день рублей триста у нее всегда лежали под скатертью на заваленном книгами и какой-то ерундой пыльном столе. Она даже книги не особо покупала. Непонятно, откуда они брались, — дарили, наверное.

В 1960-е годы она работала над очень важной картой — геологической структурой Сибирской платформы. И сделала ее. В 1968 году карту выдвинули на Государственную премию и отправили Майю на Всемирный геологический конгресс в Прагу. Причем отправили вместе с выставкой сибирских минералов, которые Майя всю жизнь коллекционировала. Не как собиратель, а как ученый-петрограф. И вот надо же такому случиться: в Чехословакии начались известные события, и конгресс отменили. И вся коллекция, да и первый тираж карты сгинули, как и не было. Потом нашлись, лет через двадцать. И карта вышла под другой фамилией главного составителя. И премию дали, но не Майе, а толстому гаду — начальнику отдела, у которого Майя была заместителем. Я не видел, чтобы она сильно горевала по этому поводу. Как-то все это мирское шло мимо нее. Точнее, это Майя жила параллельно мирскому ходу вещей, каким-то интригам, каким-то взаимоотношениям.