Услышав его слова, виконт внутренне вздрогнул. Он был поражен. Еще два месяца назад Мазарини сам усиленно намекал Ватикану на то, что ему давно пора бы обратиться к Франции с настоятельной просьбой прекратить эту бесконечную войну. Ведь только обращение папы позволило бы первому министру правительства выйти из этой, не им затеянной, войны, сохранив при этом, если уж не позу победителя, то хотя бы по крайней мере благочестивое выражение лица: как-никак он спасает Европу от чудовищного кровопролития, которое не он затеял, но из-за которого сотни раз народом был проклят.

Мало того, у нунция уже даже существовал текст послания, которое он так и не вручил Мазарини. Узнав о тоне послания, первый министр решил, что оно слишком мягкое и ни к чему не обязывающее. А он хотел преподнести буллу папы своему генералитету, аристократии, торговцам и всем прочим, кто был крайне заинтересован в продолжении войны, как документ, принуждающий его подчиниться воле святейшего престола.

«И вот теперь, — размышлял секретарь первого министра, — нунций, по всей вероятности, появился именно с таким посланием, на которое кардинал Мазарини буквально спровоцировал его. Так чего же еще добивается теперь кардинал?»

— Считаете, что такой человек не найдется? Что правители Священной Римской империи не согласятся завершить эту войну, не ощущая вкуса победы? — как можно деликатнее поинтересовался секретарь.

— Они-то как раз возликуют. Еще бы: такая возможность не потерять победу, не потерпев при этом поражения! Так что дело не в них…

Очередного вопроса не последовало. Разговор зашел в тупик.

Пока, задумчиво глядя себе под ноги, Мазарини возвращался к карете, секретарь старался следовать рядом с ним. При этом он пытался разгадать истинное настроение первого министра; понять, насколько он искренен в своем дипломатическом непонимании столь ретивого вмешательства папы в дела правителей государств, которые давно привыкли к затеянной ими войне и, по существу, сжились с ней.

— В конце концов папа уже не раз обращался с посланиями, в которых просил сильных мира сего прекратить ту или иную войну… — попытался он подсказывать патрону путь к толкованию происшествия, уже открывая ему дверцу кареты.

— Прекращать войны, виконт, еще большее безумие, нежели развязывать их, — вот что труднее всего будет понять свыкшейся, кровно сроднившейся с нынешней войной Европе.

33

А само вино оказалось отменным. Независимо от того, поступило ли оно от молдавского господаря или от семиградского князя. Некоторое время Хмельницкий, а также Даниил Оливеберг и как-то незаметно присоединившийся к ним Урбач, смаковали этот божественный напиток, вспоминая Париж, Дюнкерк, приемы у принца де Конде и строгости королевы-регентши Анны Австрийской.

Те, что пировали сейчас за столами, неподалеку от побоища, как бы пребывали в ином мире, не имеющем никакого отношения к миру воспоминаний этих троих. Франция. Париж. Дюнкерк… Анна Австрийская.

— Надо понимать так, — обратился гетман к дипломату Даниилу, — что шведская королева Христина заинтересована, чтобы Польша как можно скорее осталась без короля и как можно дольше оставалась без него. И ваше появление здесь следует считать началом дипломатических отношений Украины со Швецией?

— Разумеется, до официального их установления. Поскольку вы все еще являетесь не гетманом Украины, а всего лишь гетманом войска. Как и страна ваша, Украина, пока еще является не полноценным, независимым государством, а всего лишь одним из бриллиантов в короне Речи Посполитой.

— Надо признать…

— Факты всегда нужно уметь признавать.

— И чего же в таком случае добивается королева Христина?

— Швеция не желает, чтобы Украина входила в состав Польши и тем самым обеспечивала ее мощь.

Хмельницкий застыл с кубком в руке. Взгляд его точно так же застыл на лице Оливеберга.

— Швеция понимает, что, оставшись без Украины, польская держава в тот же год потеряет и Литву. Никто не станет считать Польшу великой с того дня, когда она перестанет быть империей. А империей она перестанет быть сразу же, как только потеряет Украину.

— Все это элементарно, как подбор колод в карте, — как бы про себя заметил Урбач, удивляясь, что Хмельницкий молча реагирует на его рассуждения.

— То есть вы, как посол шведской короны, гарантируете, что, когда возникнет такая необходимость, Швеция придет нам на помощь?

— Которая не обязательно должна выразиться в том, что шведские войска станут занимать линию обороны между вашими полками и чамбулами татарской конницы. Король может двинуть свои войска прямо на Варшаву. Что значительно сократит их путь туда, куда, собственно, и метит Швеция. Ибо собственно Украина, как земля, никакого особого государственного интереса для Швеции не представляет.

— Меня это должно успокаивать, — согласился Хмельницкий, понимая, что таким образом посол хотел объявить, что оккупировать украинские земли правители норманнов не собираются. — Вам приказано оставаться постоянным представителем Швеции при моей ставке?