Читаем Путь в Колу полностью

Кола - ворота во все чужедальние страны! И держать эти ворота надобно на крепком запоре! А как удержишь, если всего сто двадцать стрельцов в остроге да пушкарей тридцать восемь с десятью пушками верхнего боя? Вся надежда на лихих и отважных людей посадских, чьих предков и их самих увлекли приволье далекого моря и богатства северных промыслов.

Возвращаясь назад, воевода заглянул в приказную избу. Подьячий Иван Махонин и двое писцов вскочили, низко поклонились ему.

- Что нового, Иван Парфентьевич? - осведомился Толстой.

- Тревога меня обуяла, Алексей Петрович, - пожаловался подьячий. Шестая неделя пошла, как уехали сборщики податей в Лопь, и все нет их.

- Срочно наряди розыск, - распорядился воевода. - Целовальника Смирку Сумарокова пошли да людишек надежных с ним.

- Слушаюсь, воевода, - покорно склонил голову подьячий.

Алексей Петрович отправился в свои хоромы. В верхних покоях весело горели свечи. Рядами висело на стене множество икон. В женской половине было тепло, уютно. Желтым пламенем светили лампады, освещая красный угол избы. Жена воеводы вышивала шелками плащаницу. При виде мужа она оставила рукоделье, с живостью встала и пошла ему навстречу.

- Свет ты мой ненаглядный, Алексей Петрович! - ласково проговорила молодая жена, обнимая пахнущего морозом и снегом мужа.

- Проголодался я, Анница, - целуя жену, молвил воевода.

Он снял с себя шубу и остался в малиновой ферязи* из мендритского** сукна. Тонкая и гибкая фигура Алексея Петровича была перетянута поясом с множеством бляшек.

_______________

* Верхней одежде.

** Заморского.

Девушка-поморка принесла семужьей ухи, душистого ржаного хлеба, только что вынутого из печи. Анница зачерпнула из серебряной ендовы красного фряжского вина. Поставила на дубовый стол перед мужем большой кубок. На белом лице у нее яркий румянец. А в глубине серых глаз счастливая улыбка. Теплый мухояровый платок сполз ей на плечи, обнажив мягкие, будто лен, волосы.

Глядя на мужа, пригубившего вина, она брала из деревянной тарелки миндальные зерна и неторопливо их раскусывала.

Алексей Петрович поел заливной рыбы, похлебал семужьей ухи. Неслышной поступью вошла девушка-поморка и принесла в ковше с изогнутой ручкой квасу.

- Совсем замучили тебя заботы да хлопоты, - посочувствовала Анница мужу.

- Нелегко воеводствовать на краю России, - отозвался Алексей Петрович. - То свеи, то ливонцы нами объясаченные земли опустошают да подданных осударевых в полон уводят. А тут еще датчане того и гляди исконные русские земли на лапландском берегу оттягивают. А седни утром аглицкий коммодор сэр Джемс Виллоби домогался своих воинских людей по ихнему королевскому хотенью в Колу да Архангельск и Холмогоры прислать. Не преминул оказать заботу Вологде и Казани. Но ведь одна лишь морока от помочи аглицкой.

5

Савва Лажиев с дюжиной сборщиков податей проехал на оленях больше тысячи верст по дальним погостам Лопи. Узкие нартовые пути приходилось прокладывать в снегу глубиной полтора аршина. От становища к становищу, что затерялись в лапландской тундре, двигались груженные мягкой рухлядью нарты. Усталые олени упрямо одолевали сугробы и наледи.

На берегу реки Нарзеги олений обоз застрял. Ночью разразилась пурга, и наутро снежные вихри заволокли небо и землю. Вокруг не стало видно ни зги.

Савва-карелянин поселился в просторной веже старосты Агика Игалова. Снаружи доносился жалобный вой разыгравшейся не на шутку метели. А внутри было тепло и спокойно. Радушный хозяин угощал гостя олениной, семужьей икрой и морошкой.

- Все ли в краю ото мир да покой? - щуря маленькие карие глаза под нависшими красными веками, расспрашивал гостя хозяин.

- Тыщу верст по тундре отмахали, а нигде разора от чужеземных воинских людей не видали, - мешая карельские и лапландские слова, ответил Савва.

- А жив ли на Москве осударь? - поинтересовался Агик.

- Царь Всея Руси? - уточнил гость.

- Да, да, он самый Иван сын ба... Васильевич, - пояснил Игалов. - В те поры, когда мы еще двоеданниками были, мой дед тоже старостой был, и довелось ему с обозом лисьих и собольих шкур в Москву ездить. Так он самого царя-осударя на красном крыльце его осударевых каменных палат видел...

- Царем в сию пору Василий Иваныч, - сказал Савва. - Тот прежний Иван Васильевич и другой Борис Федорович померли.

- Царство им божие теперь там, на небе, - Агик указал рукою наверх. А здоров ли ото воевода в Коле?

- Слава богу, здоров.

В жаровне ало светились догоравшие угли. Оттуда тянуло теплом и угарцем, хотя дым свободно выходил в отверстие на самом верху вежи.

Гость и хозяин сидели на полу, устланном толстым слоем оленьих шкур, и продолжали мирно беседовать. У Агика была повреждена шея, и он неловко поводил головой, на которой щетинистыми неровными клочьями торчали черные с глянцевым блеском волосы. Крохотные глаза лопина светились добротой и радушием. Он был рад появлению в его веже нежданного гостя.

Жена Агика в длинной меховой юпе* и головной кумачовой повязке из каразеи, унизанной бисером, сидела в другом углу и рассказывала детям своим сказку о добром медведе.

_______________