Если бы сейчас земля под ногами разверзлась и поглотила бы Брюнхильд, она бы не удивилась. Не в силах взглянуть на Амунда, на отца, на кого бы то ни было, чувствуя, что еще немного – и слезы отчаяния пробьют себе путь наружу сквозь броню привычного самообладания, она сошла с места и направилась к выходу. Поступь ее была величава и плавна, хоть она и не чуяла земли под ногами. Будет великой милостью богов, если все гости этого пира не поймут Амунда так же ясно, как она сама.

Глава 10

На другой день уже весь Киев знал, с чем вернулось войско. На белой заре княгиня Бранеслава вышла из шомнуши, одетая во все белое – в «печальную сряду». Поднявшись на забороло, откуда ее дети лишь вчера высматривали лодьи, она протяжно причитала, обращаясь к широко раскинувшейся под ней земле – горам и Днепру, пашням и лугам, ручьям и оврагам:

В тихий утренний час ее голос было слышно далеко – будто кукушку в тихом лесу. Будто богиня Желя у края неба горюет по всем сотням и тысячам погибших. И то, что «сиротой», потерявшей самого дорогого из родичей, стала сама княгиня, набрасывало горькую тучу сиротства на весь Киев.

Не просто сын умер у матери – сгинул у земли Русской ее будущий князь. Княгиня исполняла «первый плач» по всем погибшим, за ней Венцеслава и Брюнхильд стали кликать душу брата:

Они не обряжали и не хоронили его – и не знали, сделал ли это хоть кто-то, был ли он похоронен. Но хотя бы душа его, где бы она ни была, должна была получить и нужное платье, и указание пути.

За ними подхватили женщины почти на всех дворах. Русов и полян, павших в чужих краях, насчитывалось за три сотни, и мало не на каждом дворе имелись ближние или дальние родичи кого-то из них. Все утро киевские горы и урочища причитали сотней голосов; иные причитальщицы поднялись на высокие места, откуда далеко улетевшим душам их лучше слышно, иные остались во дворах и садах, и оттого казалось, что причитает сама земля и небо. Потери были у многих, но ни у кого не было свежей могилы, и горюющие женщины расходились, как белые птицы, по оврагам, ручьям, по высокому речному берегу, к броду, к камням и священным деревьям, в бани – по всем местам, откуда ближе к тому свету. Начинала старшая женщина, уже хоронившая близких и умеющая заглядывать на тот свет, за ней повторяли те, кто переживал это впервые. И тот свет открывался для них, чтобы навсегда тонкой тенью остаться где-то рядом, за плечом вдовы или сироты.

Бросив привычные дела и работы, простая чадь собиралась толпами на пустырях меж дворов, на причалах, у боярских ворот. Пересказывали друг другу слышанное старейшинами на пиру у князя, а того больше – разные слухи и домыслы. Уже было известно, что к беде привело предательство хазар, звучали негодующие крики, призывы к мести.

Князь осунулся и был молчалив, только расхаживал по гриднице, напряженно обдумывая все услышанное и прикидывая, как дальше быть. Он успел повидать Грима и знал, каким молодцом вырос его старший сын от Бранеславы, тот, кто должен был со временем занять его место. Кроме сына и дружины, был потерян торговый мир с хазарами. Эту потерю мог возместить заключенный два лета назад договор с греками, но как на нем скажется позор провального похода? В Константинополе наверняка уже знают о нем.