Читаем Путь Проклятого полностью

Ночь пылала красным. Дерево больше никто не экономил – всюду горели костры. Звуки, заполнявшие ночь, были страшны – крики, стоны, хруст плоти, разрываемой сталью. Изредка раздавались тупые удары – воины убивали семьи молотами и обухами боевых топоров. Хрипели, захлебываясь кровью, раненые. Их добивали, но не всегда это получалось с первого раза, и тогда умирающие кричали от боли до тех пор, пока клинки не обрывали их вопль. Ночь булькала кровью, пахла гарью и свежей плотью, воняла мочой, испражнениями и рвотой ….

Казалось, что во тьме копошится чудовище – ненасытный и кровожадный Молох принимал свои жертвы, как некогда до Йосии в долине Гинномской.

– Вот и все, старик… – сказал Бен Яир, обращаясь к единственному, кто мог слышать его в эту минуту. – Он умер. Умер свободным, как положено смельчаку, как положено настоящему человеку. И ты не смог помешать – ни мне, ни ему!

В голосе вождя не было торжества или радости – старик с удивлением уловил в интонациях Элезара запредельную боль. Так мог бы говорить человек, которому разорвало сердце страдание.

– Ты можешь думать, что хочешь, но каждый из них сделал свой выбор, Иегуда. Сделал в тот момент, как поднялся сюда, в Мецаду.

Желчь, подступившая из желудка, все еще пекла старику язык, и он обтер рот, прежде чем ответить.

– А как быть с теми, кто сделал другой выбор, Элезар? Кто пришел сюда для того, чтобы спастись, а не умереть?

Бен Яир покачал мохнатой головой. Еще вчера черной, а сегодня седой, как голова самого Иегуды.

– Я сделал выбор за них, старик, и теперь для них открыто бессмертие. Сегодня нас запомнят на века. Бог хранит память о героях!

– Память о героях хранят люди, Элезар. Если никто не выживет сегодня, то твой подвиг умрет раньше, чем тебя съедят черви. Бог больше не пишет книг, вождь, а когда ему нужно что-то сказать – он говорит устами пророков. А пророки – всего лишь люди. Убей их, и кто донесет до всех волю Бога? Там где нет жалости – нет и памяти, Элезар. Там где кончается жизнь – вообще ничего нет.

– Ты хочешь сказать, что смерть – это пустота? – спросил Элезар, поворачиваясь к старику. – Что после смерти ничего нет? Что не будет ни Страшного суда, ни Эдена? Что все, что мы делаем при жизни, станет прахом? Во что ты веришь, старик? Это не минейская ересь, не ессейские сказки… Ты, что, действительно считаешь, что за смертью ничего нет?

– Я верю в то, что надо быть человеком при жизни, – сказал Иегуда, глядя Бен Яиру в глаза. Он словно смотрел в Геену – в зрачках зелота не отражалось ничего, кроме пламени костров, и от этой безжизненности веяло мертвенным холодом. Глядя на Элезара, стоящего над трупами с сикой в одной руке и гладиусом во второй, старик готов был поверить в рассказы египтян о живых мертвецах, встающих из могил. – Из праха мы приходим в этот мир, и в прах превращаемся. Но между этим – о нас судят по делам земным, вождь… И по делам нашим о нас будут вспоминать после смерти.

– Ты, значит, в жизни делал только добро?

– Я делал разное, как все люди, Элезар и не всегда отличал добро от зла – это бывает очень трудно сделать…. Я виноват перед теми, кого лишил жизни, обидел или предал. И вина моя велика, очень велика – ничего не исправить, не искупить! Но я не жду прощения и почестей после смерти. Все, что сделано мной, то сделано, вождь. И ничему нет прощения.

– Тебе не страшно так жить, старик? Без будущего? – спросил Элезар, пристально вглядываясь в лицо собеседника. – Ведь Яхве наказывает тех, кто отпадает от его веры…. Зачем тебе пустота и небытие вместо его милости? Или ты думаешь, что не встанешь на Страшный суд вместе со своими предками? Ты не боишься Бога, старик?