Когда квадроциклы исчезли за валунами, вышедшая из дома женщина замела их следы на слое пыли метлой из сухих тоненьких веток – отпечатки протекторов исчезли, на камнях осталась лишь беспорядочная паутина линий. Потом Хавва посмотрела на северо-восток и вдруг повела ноздрями, будто принюхиваясь. Женщина вытянула шею, на миг прикрыла глаза, отчего стала похожа на хищную птицу, и постояв неподвижно несколько секунд, снова пристально вгляделась в дрожащее марево над пустыней.

Она чуяла горячее дыхание на своей увядшей шее – там, среди скал, заворочался красный ветер[36], значит, скоро камни пустыни станут жаровней, разогретой градусов до шестидесяти. Надо собрать стадо. И приготовиться к буре. Она обязательно начнется ближе к ночи – тот, кто живет в пустыне с рождения, редко ошибается, предсказывая погоду. Хавва родилась среди скал, среди скал выросла, среди скал воспитывала своих детей. Чутьем настоящего жителя пустыни она предугадывала надвигающийся самум. Он был еще далеко, но его красные скакуны уже сорвались с привязи и летели во весь опор….

Глава 23

Иудея. 70 год н. э.

Крепость Мецада.

Так получилось, что Иегуда видел и Юдифь со спутниками, и появившегося вслед за ними Цаиду. Старик сидел на ступенях, неподалеку от входа в караульные помещения – это был единственный путь в Северный дворец, еще одна предосторожность, придуманная царем Иродом и воплощенная в жизнь его архитекторами. Иегуда был бледен, как Авадон, и сердце его колотилось в груди так, что каждую минуту могло вырваться наружу.

Только что на его глазах плотник Менахем убил всю свою семью: жену, молодую племянницу и четверых детей. Супруга его, миловидная чуть полноватая женщина с печальными, как у лани глазами, и красивым именем Адасса, сама подставила грудь под меч и умерла почти мгновенно, даже не вскрикнув – хлынувшая горлом кровь съела предсмертный стон.

Менахем рухнул на колени рядом с ней, так и не выпустив из рук меч, и завыл, словно раненый пес. Глаза его стали безумны, а ведь Иегуда знал этого доброго мастеровитого человека с первого дня, как пришел в крепость, и был уверен, что плотник никогда не решится поднять руку на близких. Менахем выл, задрав бороду к небу, а его племянница, только что парализованная ужасом, метнулась прочь, надеясь спасти свою жизнь или, по крайней мере, отсрочить конец. Не переставая кричать, Менахем взмахнул лезвием, и девушка рухнула ничком, зажав рукой разрубленный бок. Она попыталась подняться, но разрез был так широк, что вместе с кровью из раны хлынули внутренности, и племянница завалилась на бок, задергала стройными грязными ногами и, пронзительно охнув, умерла.

Иегуда и не пробовал вмешаться – стоявший в двух шагах от него Бен Яир, сжимая в руках меч, недобро косил глазом. Чувство бессилия, которое испытывал старик в этот момент, было настолько сильно, что мир вдруг отдалился, покрылся дымкой, и Иегуде даже показалось, что он вообще утратил способность чувствовать. Словно кто-то другой – нездешний, спокойный и привычный ко всему – глядел, не отворачиваясь, на то, как мирный мастеровой, бравшийся за оружие только по необходимости, сворачивает худую цыплячью шею старшему сыну и наотмашь бьет окровавленным мечом своего среднего, который и не пытается увернуться. Когда на залитые кровью камни упали зарубленными двое мальчишек-погодков – младшие сыновья Менахема – туман рассеялся, и стало так больно, что Иегуда зарыдал без слез, вцепившись остатками зубов себе в ладонь. Он прокусил загрубевшую кожу, и от солоноватого вкуса на языке взбунтовался полупустой желудок – старика вырвало водой, полупереваренными фруктами и желчью.

Плотник Менахем сидел на камнях в луже натекшей из тел крови и гладил Адассу по слипшимся волосам. Гладиус валялся рядом с ним, и лезвие его было скрыто под темной, отблескивающей в свете костра пленкой.

– Ты мужественный человек, – прохрипел Бен Яир. – Мы гордимся тобой, Менахем. Твоя семья уже под защитой Яхве…

– Мне надо к ним, к моей семье…. – произнес шепотом плотник. – Ты обещал, Элезар. Сделай же то, что должен сделать….

Бен Яир кивнул и медленно приблизился к нему. Меч вождь переложил в левую руку, а правой потащил из-за пояса сику.

– Бог прощает тебя, Менахем… – проговорил он, стараясь смягчить хрип, который рвался из сорванного горла вместо слов. – И дает тебе право уйти вместе с семьей. Подними голову, друг мой, посмотри в небо. Пусть Яхве встретит тебя….

Элезар оказался за спиной плотника, и в тот момент, когда Менахем послушно поднял лицо к звездам, коротким взмахом вогнал кривоватую сику в затылок жертвы. Лезвие со стуком пробило позвонок, вошло в мозг, и глаза Менахема, только что полные слез, безумия и боли, в момент обессмыслились. Руки, приподнятые в молитвенном движении, упали вдоль туловища – он словно повис на сике, нанизанный затылком на сталь.

Элезар отступил, вынимая кинжал из раны, и тело плотника осело возле трупа жены.