Читаем Путь хунвейбина полностью

Третья часть анархистов, реформисты, стали обслуживать профсоюзный истеблишмент, а потом и сами стали ведущими фигурами этого истеблишмента. Это произошло с московской группой «Община». Харьковские анархисты активно сотрудничали с либералами, а толстожопый ненавистник однополой любви Рассоха стал местным депутатом от какой-то украинской либеральной партии.

Короче, в анархистской среде, в этой несвежей тусовке хиппи, экологов и сквотеров, я со своим «рабочизмом» чувствовал себя чужым. Да, я один из первых анархистов перестроечной поры, но ведь не повесишь на себя объявление: «Я - заслуженный анархист!». Все считали, что настоящие анархисты – это те самые несвежие персонажи со сквотов. Благо, они полностью соответствовали обывательским представлениям об анархистах: папахи, кирзачи, черные знамена с золотой бахромой…

Кстати, на черных знаменах Пети Рауша была изображена птица Феникс – символ, понятный только Пети. По его мысли, анархизм, как птица Феникс, возродился из пепла! Мистическая птица была срисована с пачки болгарских сигарет «Феникс». А в конце 80-х табак оказался в дефиците, в табачные магазины выстраивались огромные очереди, курильщики перекрывали Невский проспект. Поэтому многие, видя знамена с фениксом, принимали Петю и его товарищей за сообщество рассерженных курильщиков, требующих болгарских сигарет. Другие принимали Феникса за орла, пусть не двуглавого, и думали, что Рауш и его друзья - монархисты-черносотенцы. Но Петя с презрением отвергал все предложения отказаться от феникса и золотой бахромы. Короче, «свадьба в Малиновке» продолжалась, только вот я чувствовал себя на этой свадьбе случайным гостем.

Я видел, что расширение анархистского движения привело к его деградации… Дело не во внешности новых адептов. Я сам одевался и стригся как настоящий маргинал. Вот каким меня запомнил первый перестроечный эсер, а теперь серьезный историк Ярослав Леонтьев:

«Дима Жвания - один из колоритнейших неформалов Ленинграда/Санкт-Петербурга начала 90-х годов. Это - личность настолько же легендарная, насколько и одиозная. Внешне он чем-то напоминал мне Константина Кинчева, во всяком случае, на голове у него был такой же панковский прикид. Ходил он в чёрной рубашке с завязанным пионерским галстуком. Словом, левак из леваков. Если в Москве столь же известными персонажами стали несколько позже Дима Костенко и Лёша Цветков, то в Питере их черты соединял в себе Дима Жвания» (От последних диссидентов к первым неформалам/ http://www.igrunov.ru/vin/vchk-vin-nhistor/remen/1123240766.html ).

Только кофта у меня была не черной, а красной (мама привезла с дальнего Востока), а вот шейным платок был черным. В черной рубахе я ходил потом, будучи председателем питерского отделения НБП.

С анархистской тусовкой я не хотел иметь ничего общего, но от анархизма я отошел не из-за деградации движения. Скорее она, деградация, создала нужный фон для этого отхода.

Постепенно я разочаровывался и в анархистской программе. Не в анархистском идеале, а именно в программе борьбы за этот идеал! Мы агитировали рабочих, некоторые рабочие были не прочь с нами побеседовать.

- Вот вы говорите, что советская система – это плохо, и частная собственность, как на Западе, это плохо. А что тогда вы предлагаете?

- Рабочее самоуправление.

- У нас есть СТК, но он ничего не решает.

- Нужно контролировать деятельность СТК, пусть он регулярно отчитывается перед рабочим коллективом, а лучше – разгоните продажные СТК, и выберите рабочие комитеты.

- Положим. Но как будет осуществляться управление экономикой в масштабах страны?

- На съездах производителей будет вырабатываться общий производственный план.

- А кто будет следить за его исполнением?

- Сами рабочие. Нужно чтобы делегаты постоянно отчитывались перед рабочими коллективами, а если они не будут справляться, их рабочие их переизберут. Нужна выборность и сменяемость делегатов в любое время.

- Эдак мы только и будем делать, что заседать. А работать-то когда? Нет, ребята, без управленцев нельзя.

- Но их нужно контролировать.

- А то будет контролером над контролерами?

Кроме того, рабочих, но и всех, кто с нами общался, возникал вопрос, что будет с ядерным оружием? Кто его будет контролировать? А что делать, если революция победит только в России? Как обойтись без государства, пока революция не победит во всем мире?

Я сейчас воспроизвожу вопросы благожелательной аудитории, когда люди просто указывали на слабые места нашей программы. Может быть, сейчас это кажется смешным, что люди серьезно обсуждали с нами вопросы программы, как будто мы были реальной силой. Но тогда дул этот самый… как его – «ветер перемен». И все себя считали политиками, и политические программы обсуждались, наверное, даже в постелях.