Читаем Путь эльдар: Омнибус полностью

Сибрис была членом клики гекатрикс-невест крови, которые присутствовали при «случайной» гибели архонта Кселиан. Раньше Сибрис ходила в числе фавориток и могла бы даже сменить Аэз'ашью в роли суккуба, если бы внезапное падение Кселиан не подорвало ее амбиции. Досада от потери положения быстро переросла в открытое противостояние, когда Аэз'ашья оказалась на месте архонта. Она хорошо знала Сибрис, они нередко выступали вместе и на поле боя, и за его пределами. Фактически, Аэз'ашья знала достаточно о стиле и методах Сибрис, чтобы позволить себе толику сомнения в исходе предстоящего поединка.

Сибрис предпочитала сражаться двумя клинками в виде полумесяцев в особой технике, взмахивая ими от бедра, держа руки прямыми и используя инерцию. Этому она научилась у последователей Квист в порту Кармин. Клинки были достаточно тяжелы, чтобы переломить парирующее лезвие, а Сибрис обладала достаточной ловкостью, чтобы с неуловимой быстротой выбросить их вперед и перехватить пытающегося уклониться противника. Но не оружие врага вызывало у Аэз’ашьи тревогу, и даже не шикарные, заплетенные проволокой в косу волосы Сибрис. Она использовала косу как гибкое оружие почти в два метра длиной, и конец ее был увенчан шипами и лезвиями. Аэз’ашья знала, что Сибрис могла без усилий вставлять удары этой косой между другими атаками. Достаточно дернуть шеей, и ее оппонент будет искалечен или убит. Неожиданный режущий удар сбоку или снизу… а потом полулунные клинки взметнутся, чтобы отсечь голову, и все будет кончено. Но даже не это вызывало у Аэз’ашьи сомнения.

Перед каждым другим поединком кто-то присылал Аэз’ашье совет, как победить бросившую вызов: указание на слабое место, предложение определенного яда, привычный маневр, которого следует избегать. На этот раз ничего не было, ни одного скрытного посланника, несущего мудрые слова, и поэтому Аэз’ашья действительно сражалась сама за себя. Она повторяла себе, что это неважно, и что это не значит, что Сибрис могла сама получить сообщение, раскрывающее, как победить Аэз’ашью.

Неважно. Аэз’ашья надела пару перчаток гидры, прилегающих к коже латниц, из которых торчало множество смертоносных кристаллических лезвий, покрывающих кулаки, предплечья и локти. Она чувствовала острое покалывание наркотика «серпентин», текущего по ее жилам — смесь гормональных экстрактов улучшала восприятие и усиливала ее и без того почти сверхъестественно быстрые рефлексы. Она победит в этой дуэли, будь то с чужой помощью или нет.

Все эти мысли метались в голове Аэз’ашьи, пока она шла по тонкому серебряному мосту. Теперь она была в дюжине широких шагов от центрального диска, и Сибрис подняла свои двойные клинки-полумесяцы в приветствии. Движение казалось слегка неуклюжим, это проскальзывало под внешней стремительностью и решительностью, которых следовало ожидать от невесты крови. Лицо Аэз’ашьи сохранило холодное, высокомерное выражение, но мысленно она тепло рассмеялась. Может быть, другие и не хотят ей помочь, но у нее еще есть собственные трюки в рукаве, как Сибрис, к своему несчастью, очень скоро узнает.

От некогда отрезанных пальцев раба остались одни пеньки. Ожоговая ткань на руках и лице вызывала мысль, что это была необходимая хирургическая процедура, но, скорее всего, это было не так. Все же Харбир почувствовал, что немного удивлен сноровкой, с которой раб рубил ножом и взвешивал порошки, и говорящей об опыте легкостью, с которой его толстые культи хватали узкое лезвие и сворачивали тонкие полоски бумаги. Харбир без интереса оглядел ужасно обожженное лицо раба и зевнул, задаваясь вопросом, когда же прибудет его связной. Он ждал под навесом, выкованным в виде переплетения висячих орхидей из золота и серебра, рядом с наркотическим притоном на берегу Великого Канала, и стремительно терял терпение.

Были времена, когда между изгибающейся черной петлей Великого Канала и нижними дворцами уровня Метзух простирался променад из полированного камня в сто шагов шириной. Со временем притоны и залы плоти Метзуха разрослись сюда и забили открытое пространство украшениями, рабскими клетками, навесами и аппаратами. Каждый клочок пространства становился объектом жестокой территориальной борьбы между соседствующими заведениями, еще одним лоскутом в грязном покрывале вражды и вендетты, столь же пестром, как и они сами. Крохотная каморка раба, расположенная сбоку от входа, должно быть, стоила тысячи жизней, оборванных в дуэлях и убийствах на протяжении многих лет, а серебряно-золотой навес был здесь так давно, что мог стоить целого миллиона.