Читаем Пустые времена полностью

В гробу она выглядела, как невеста. Обручальное кольцо надевают на безымянный палец, чтобы дать ему имя. В предсмертной записке он прочел о том, что порой мысли простить труднее, чем поступки. Наверно, то, о чем думаешь постоянно, – есть предумышленное преступление, пусть и не совершенное, а поступки – спонтанное. Их легче простить. Но тогда он не знал этого, и палец между мизинцем и средним навсегда остался без имени, а сам он, как маньяк, стал читать все предсмертные записки, когда-либо попадавшиеся ему в руки, пытаясь найти ответы на несуществующие вопросы.

– Прости, я знаю, что Ангелы не чувствуют вкус пищи, я видела это в кино [14].

Серьезность ее заявления вывела Ангела из себя.

– Я – не Ангел, Настя, – резко отчитал он ее. – Мне надоела твоя игра. Ты уже взрослая, чтобы верить в сказки об Ангелах. Я – живой человек! И у меня есть имя!

Он сорвался. Она опустила глаза. Казалось, вот-вот расплачется.

– Хорошо, если тебе так хочется, можешь звать меня Ангелом, – попытался смягчить он удар. – Пойдем, провожу тебя домой, – и он бережно обнял ее за плечи.

– У меня всегда есть деньги на телефоне – на последний звонок на небеса. Когда-нибудь я все равно позвоню тебе, – сказала Настя ему в тот день на прощание.

– Когда? – спросил он с надеждой в голосе.

– Когда мне надоест все это: рассветы, дождь в парке, запах воды в прудах. Когда я закрою глаза, чтобы никогда больше не открывать. Когда черно–белые сны прекратятся. Там, куда мы все уходим, звучит музыка, и люди танцуют в летнем парке под дождем. Я знаю, ты будешь рядом, будешь поддерживать меня, чтобы я не заснула. Не могу же я проспать путь в вечность! В конце концов, ты – мой Ангел–хранитель!

– Я – не Ангел, Настя, – попытался объяснить он еще раз, но уже совершенно спокойно. – Человека может спасти только живой человек. Тот, кто будет рядом. Ангелы нас не слышат. Ты же не слышишь голоса всех людей в метро, только общий гул. Если Ангелы существуют, они могут читать мысли всех нас. Представь себе, что с ними будет, если они станут прислушиваться к каждой молитве с Земли? Миллиарды молитв! Так можно сойти с ума. Они не слушают нас, поверь…

****

Ангел ушел, и вернулся дождь, холодный, молчаливый и очень печальный. Никто никогда не поверит в то, что деревья умеют слышать и делают это только под дождем при свете фонарей. Никто не ходит разговаривать со своим деревом в парк. Но зато все знают, как называется каждое дерево в ее парке. Только Настя не знает, с кем разговаривает.

А как же иначе? Деревья нужны для того, чтобы знать их названия, а не смотреть, как на ветках сверкают слезы несуществующих Ангелов, которые сбились с пути. Только представьте себе эту картинку: каждый выбирает себе дерево в парке и ходит жаловаться только ему. Кащенко[15] на выезде! Забавно, сколько психологов, магов, психиатров и как там их еще … тогда остались бы без работы. Деревья, в отличие от них, не выслушают, а услышат, и не дают глупых советов, а многозначительно молчат. И в тишине она вдруг поймет, что снова оказалась права, доверившись им.

А потом дождь уйдет на свидание с кем-то другим. И с неба улыбнется первая, мокрая от его объятий, звезда. Она подмигнет и скажет: «Не останавливайся!» И снова Настя бредет вперед по парку в полном одиночестве. Хотя даже одиночество здесь, на Земле, не бывает полным. Всегда кто-нибудь его нарушит. Здесь нет ничего настоящего, все лишь наполовину. И как бы она ни старалась вобрать в себя весь мир перед наступлением темноты, в черно-белых снах он снова разбивался на тысячи мелких осколков, как старое зеркало. Одни звезды гаснут, другие загораются на их месте. Первые умирают, чтобы дать жизнь вторым. Цепь не прерывается никогда. Одни звезды никогда не отклоняются от своей траектории, а другие – падают.

Она снова упала. А Плюш чуть не утонул в ванне. Мама вытащила его мокрого и дрожащего, когда вернулась домой с работы. Вода переливалась через край мощным потоком, а такс бесстрашно барахтался и визжал что есть мочи, моля о спасении. Уложив Настю в постель, она вытерла таксенка вафельным полотенцем, и он, недовольно ворча, свил себе гнездо на теплом Настином животе.

«Как ты его назовешь?» – спросил тогда Ангел.

«Он мягкий такой, приятный на ощупь, как плюшевый мишка», – засмеялась Настя в ответ.

Но имени Плюш такс не соответствовал в силу своего боевого характера. В первый же день он сгрыз мамин любимый цветок и описал половик у двери. Он упорно залезал на колени и совал мордочку в Настину тарелку за ужином, как бы его ни приучали к хорошим манерам. Острым носом он мог разжать накрепко стиснутый кулачок, открыть дверь куда угодно в квартире. Насте стало казаться, что мечта всех собак: дом без дверей и руки с открытыми ладонями. Ночью Плюш пропихивался к ней под одеяло и грел свой холодный нос, уткнувшись Насте в живот, не желая мерзнуть в ногах на краю кровати.