Читаем Пушкин и его современники полностью

Работа эта в совершенно новом виде поставила перед Пушкиным вопрос о материале. Материал стал для Пушкина в "Борисе Годунове" обязательным, художественное произведение приблизилось к нему, был исключен момент авторского произвола по отношению к материалу, и этим самым художественное произведение приобрело совершенно новую внелитературную функцию. Недаром "Борис Годунов" вызвал в критике не только эстетические оценки, но и целые исторические штудии.

Эволюционировал и стих. Это была не только смена четырехстопного ямба пятистопным, но и новая организация стиховой речи, и не только в жанре стиховой драмы. Это было вызвано тем, что диалог, несущий на себе выразительные функции, был фактичен. Недаром в "Дамском журнале" был поставлен вопрос, "как он ("Борис Годунов") писан: стихами или прозой?" И был дан ответ: "И стихами, и прозой, и чем вам угодно. Мы теперь не называем стихами выражений, предлагаемых числом условленных слогов. Пишите прозой или стихами, и вы достигнете своей цели, если перо выразит душу". [50] И недаром позднее Шевырев говорил о влиянии карамзинского прозаического периода на стих "Бориса Годунова". Это отозвалось и на новой трактовке четырехстопного ямба в последующих поэмах, и - с полной силой - на всей стиховой структуре "Домика в Коломне".

Вместе с тем работа над подлинным историческим материалом необычайно обострила вопрос о методах современной обработки исторического материала: должно ли быть художественное произведение, построенное на историческом материале, археологически-документальным, или трактовать вопросы исторические в плане современном. Уже сличение летописей с историей Карамзина должно было поставить эти вопросы, а внимание Пушкина к Пимену - этому персонифицированному методу идеальной летописи, доказывает их важность. "Граф Нулин", написанный непосредственно вслед за "Борисом Годуновым", является совершенно неожиданно методологическим откликом, реакцией на работу поэта над документами: "В конце 1825 года находился я в деревне. Перечитывая "Лукрецию", довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? быть может, это охладило б его предприимчивость, и он со стыдом принужден был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы... и мир, и история мира были бы не те... Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть". [51] Легкая повесть, примыкающая по материалам, по стилю к "Евгению Онегину", оцененная критикой как скабрезный анекдот, была методологическим экспериментом. Отзыв о ней Надеждина любопытен: "Если имя поэта (рпйзфЮт) должно оставаться всегда верным своей этимологии, по которой означало оно у древних греков творение из ничего, то певец "Нулина" есть par excellence поэт. Он сотворил чисто из ничего сию поэму... "Граф Нулин" есть нуль во всей мафематической полноте значения сего слова" [52]. Здесь замечательно, что от критика не ускользнул семантический замысел поэмы: эксперимент поэта, владеющего материалами, над приведением их в обратное измерение ("нуль"). Частая игра словом "нуль" в современной критике в применении к поэме едва ли не совпадает с намеченной игрой самого Пушкина на имени героя.

Крайне любопытно, как Надеждин связывает "Графа Нулина" с "Полтавой". В статье о "Полтаве" он пишет: "Поэзия Пушкина есть просто пародия... Пушкина можно назвать по всем правам гением на карикатуры... По-моему, самое лучшее его творение есть "Граф Нулин". В соответствии с этим "Полтаву" он называет "Энеидой наизнанку", [53] повторяя упрек Дмитриева [54] по отношению к "Руслану и Людмиле".