Читаем Птичий путь полностью

– Господин Чюрайтис беспокоится… Кстати, насколько мне известно, из местных блюд вам нравится баранина в винном соусе, не так ли? Повар на яхте уже зарезал молодого ягненка. Мы сегодня отметим ваше счастливое возвращение. По русскому обычаю, с возлияниями, застольными песнями и плясками… А почему у вас на праздниках такие печальные песни и отчаянные пляски, когда нужно просто веселиться?

– Национальная черта характера, – отозвался Марат. – Загадка русской души.

– Да, хотел спросить! – спохватился «адвокат». – Разумеется, если это секрет, то можете не отвечать… Марат – это ваше настоящее имя? Или тоже псевдоним?

Это был псевдоним, впрочем как и фамилия, принятые так давно, что он редко вспоминал, как его звали на самом деле.

– Настоящее, – однако же сказал Корсаков.

– Странно звучит… Оно не русское?

– Меня назвали в честь Марата Казея.

– Кто это? Впервые слышу…

– Мальчик, Герой Советского Союза. Погиб в борьбе с фашистами.

«Адвокат» на мгновение оглянулся и, выдержав паузу, заключил:

– Это известно… Даже советские дети вели себя достаточно мужественно в борьбе с фашистами.

И видимо, посчитал, что забалтывать пассажира больше не требуется, тем более на горизонте уже показалась Каварна.

Яхта партнеров стояла среди прочих, причаленных к временному пирсу, и ничем не выделялась среди других, если не считать выспренного названия – «Одинокая». Молодцы выскочили из машины и одновременно по-холуйски открыли обе дверцы. Корсаков вышел в левую, в сторону яхты, и тут увидел, что на пирсе остановился еще один автомобиль, из которого, потягиваясь, выбрался Симаченко, а за ним – девица, что голосовала на остановке. Они явно были давно знакомы, иначе бы он увивался вокруг и распушал хвост. Только сейчас это уже не имело значения… Важнее было, пойдет ли он на яхту. Или останется на берегу.

– Прошу! – вежливо пригласил «адвокат», пропуская Корсакова вперед.

Марат поднялся на борт, и перед ним оказался матрос в белой майке, который услужливо повел его на корму.

Симаченко с девицей тоже взошли на палубу, и «Одинокая» в тот же час отвалила от пирса. Двигатель работал неслышно, судно двигалось без толчков, и, если не смотреть на воду, создавалось впечатление, будто оно стоит на месте.

– Сюда! – сказал матрос и отворил дверцу к крутой лестнице.

Корсаков спустился, и тут перед ним очутился Чюрайтис.

– О, господин Корсаков! – обрадовался он. – С прибытием на «Одинокую»! Как добрались?

Судя по радушности, капитан не врал: такие гостеприимные партнеры рассчитаются сполна…

– Спасибо, хорошо. – Марат покосился на молодцев, шедших сзади.

Чюрайтис взялся за ручку двери каюты.

– Конечно же вам не терпится увидеть жену?

– Желательно бы, – сдержанно произнес Корсаков, впившись взглядом в его руку.

– Входи́те. – Он откатил раздвижную дверь.

Пространство каюты было настолько тесным, что не спрячешься.

Роксаны не было…

Зато за спиной вплотную стояли Чюрайтис и пара молодцев.

– Располагайтесь, – предложил он. – Роксана сейчас придет. Она в своей каюте.

Он врал! Ибо великодушие в его глазах сменилось холодностью палача, размышляющего о погодных перипетиях.

Корсаков все-таки ожидал допроса, какой-нибудь разборки относительно его ночного звонка, давшего сигнал на доставку узника из тюрьмы Гуантанамо в местечко Олтеницы. В лучшем случае, он надеялся, что неведомого отца гения все же привезли с Кубы, но встреча его с сыном не состоялась по каким-то причинам. И теперь с него спросят за обман, за то, что дал ложный знак, заставил спешить, нарушая их определенный регламент. При таком раскладе оставался шанс поправить дело, например в присутствии партнеров добиться вразумительного ответа Сторчака, когда сообщат информацию и вынудят Алхимика явиться к месту встречи. И пока она не состоится, можно даже перетерпеть и побыть под надзором молчаливых, воняющих селедкой, мускусных молодцев…

Чюрайтис не оставил никаких надежд.

– Ваши люди похитили нашу «золотую акцию», – проговорил он, почти не разжимая истончившихся, посиневших губ, словно чревовещатель. – И сдали вас. Ваша жизнь сейчас ничего не стоит.

Это был приговор.

У Корсакова вдруг отпало желание защищаться, чего он никогда не испытывал. Это не было отчаянием, равнодушием к собственной судьбе либо психологическим сломом, толкающим самоубийцу взять в руки пистолет или набросить себе удавку на шею; желание жить еще теплилось, еще тревожно семафорил инстинкт самосохранения, однако трезвое и отчетливое осознание того, что это уже сейчас невозможно в принципе, оказывалось сильнее, чем бессмысленные потуги ее, жизнь, отстоять.

Но при всем том сработал вбитый в голову еще в Высшей школе КГБ закон чекистской чести – не сдаваться, ничего не признавать, не соглашаться и все отрицать.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – с достоинством сказал Марат.

Наверное, партнер тоже знал о подобном воспитании кадров или в его школе были те же правила.

– Не нужно строить из себя героя, – как-то формально вымолвил он. – Вы не мальчик Марат Казей. Всё вы прекрасно понимаете!