Читаем Птичий отель полностью

Каждую зиму местные гринго устраивали в деревне Фестиваль духовной осознанности, на который съезжались туристы из приозерных деревень и городов, а также из других областей. За все эти годы я так и не побывала на этом фестивале – слишком много там танцевального экстаза и барабанных дробей. Амалия разделяла мое отношение к этому празднеству, но в тот год она поставила музыкальную сценку о здоровом питании, которую должны были исполнять местные детишки в костюмах разных фруктов и овощей. Гарольда уговорили сыграть жирного городского кота, пытающегося заменить все фрукты и овощи сухими и консервированными продуктами. Роль последних доверили детишкам постарше – тем, кто помогал Амалии с ее строительными проектами. Кульминацией сценки был выход на сцену доброй феи, которая спасала фрукты и овощи от истребления, а потом, что довольно нелепо, читала лекцию о чудесных свойствах семян чиа. Фею, разумеется, должна была сыграть Амалия.

Ей не удалось уговорить меня на роль феи чиа, но все же я решила прийти на фестиваль хотя бы ради этой сценки. Я лично знала некоторых задействованных в ней детей: так, Матео с Алишей были Фантой и Сникерсом, старший брат Кларинды – папайей, а Пабло, сын гарпунщика Паблито, – брюссельской капустой. Мне было интересно посмотреть, какие костюмы придумала Амалия, наверняка что-то с огоньком. Да и вообще мне давно было пора развеяться: я так увлеклась Томом, что перестала наведываться в деревню.

– Я бы с радостью присоединился, – сказал мне Том. Но он ждал звонка из дома.

– Ничего страшного, я все равно ненадолго, – ответила я.

Фестиваль должны были проводить в центре Андромеды. Когда я пришла, концерт уже был в самом разгаре. Каких тут только не было музыкантов, и почти все они были англоговорящими, хотя прямо сейчас на сцене звучала песня на примитивном испанском про изменение климата и охрану окружающей среды.

Был во всем этом действе, организованном гринго, один трогательный момент, интрига: местные охотно посещали фестиваль, поскольку это не стоило им ни единой гарса. Наблюдая с тихим изумлением, как какой-нибудь американец ходит по деревне с завязанными глазами, поводя тросточкой (это чтобы достичь просветления), зная про шоколадные церемонии рыжего калифорнийца и экскурсии на вулкан от уроженца Нью-Гемпшира, они оставались снисходительны и благодушны.

Они долго терпели присутствие в деревне трех людей-ящериц, хоть и старались держаться от них подальше. Для них главным было одно – чтобы наша деятельность не представляла никакой угрозы для их женщин и детей. А поскольку все эти концерты, уроки йоги и игры на барабанах не несли в себе никакой опасности, они оставались доброжелательны, хотя, возможно, втайне посмеивались над нами. Опять же, не стоит забывать, что гринго неплохо вкладывались в экономику Эсперансы.

Так что толпа на фестивале собралась пестрая: высокие, загорелые американцы с европейцами и, особняком, несколько любопытствующих местных.

Итак, сейчас Катерина, лучшая в Эсперансе исполнительница протестных песен, выступала с собственной композицией о вреде химических удобрений. Из потрескивающих динамиков доносилось что-то про «химию в земле, слезы на глазах». Стайка местных женщин в ярких нарядах трахе одобрительно кивала.

Следом за Катериной на сцену вышла женщина, чью внешность можно было бы описать словами Вейда, однажды сказанными о Райе: «притомилася лошадка».

Звали ее Доон[190], приехала она сюда буквально на днях. На такую глянешь и пройдешь мимо, но, как рассказала мне Амалия, накануне эта женщина «порвала всех», выступая у открытого микрофона.

На лужайке сидели человек тридцать пять гринго, пуская по кругу косячок и перебирая кристаллы для продажи.

Нетвердой походкой, словно не понимая, как сюда попала, Доон подошла к микрофону.

Она была без гитары, эта женщина в старом зеленом платье, с длинными, ниже плеч, седыми волосами, с повисшими, как плети, руками. Яркие желтые кеды, наверняка из секонд-хенда. Очень худая. Взяв микрофон, она склонила голову набок, словно прислушиваясь к голосу, который никто другой не слышал и который, скорее всего, существовал только в ее собственной голове.

С этой женщиной явно было что-то не так, но стоило ей запеть, как она буквально преобразилась на глазах и смотрелась на сцене очень гармонично.

Я сразу же узнала эту песню, хоть и слышала ее в последний раз больше тридцати лет назад.

Только на этот раз ее пели не Джоан Баэс, не Боб Дилан или Пит Сигер. Нечто совсем непохожее на гимны, которые мы распевали хором на демонстрациях и сидячих протестах, когда Даниэль сажал меня маленькую на плечи, чтобы я могла получше все увидеть. Я знала много песен, но эта была особенной – не про политику. Этой тощей седой женщине было плевать на всю эту обкуренную праздную публику. Она просто любила петь, и голос у нее был волшебный.