Читаем Птичье гнездо полностью

Мисс Джонс, должно быть, разделяла эстетические взгляды создателя дома, поскольку во всем чувствовался тот же дух, которым веяло от башенок на крыше, а с нынешней модой у мисс Джонс было куда больше возможностей изуродовать свое жилище, чем сто лет назад. (И прежде чем мадам, сверкая глазами, поднесет мне образец ярко-красной ткани, поспешу признаться: я, миролюбивый человек, провожу часы досуга в комнате, обставленной по женскому вкусу – к счастью, мечты моей покойной супруги о роскошных интерьерах были ограничены ее средствами. Зато у меня есть мое потертое кожаное кресло, а у вас, сэр?) Если первая хозяйка дома занавесила узкие окна парчой, то сейчас на них красовалось нечто чудовищное – дань последней моде. Мисс Джонс попыталась уравновесить башенки снаружи нагромождением декора (она называла это искусством) внутри. В прихожей, где приземленный человек моего поколения ожидает увидеть напольную вазу, или вешалку, или даже зеркало (я убежден, что при миссис Джонс там стоял инкрустированный столик с расписанной вручную и украшенной бисером подставкой для визитных карточек), мисс Джонс поместила огромную, в натуральную (как я полагал) величину обнаженную статую из черного дерева, столь же некрасивую, как она сама. (Я изо всех сил стараюсь отделаться от навязчивой мысли, что статуя изображала мисс Джонс, и в таком случае по размеру она недотягивала до оригинала. Впрочем, это всего лишь мои предположения, которые я твердо решил не развивать, хотя бы потому, что у скульптуры, в отличие от мисс Джонс, не было волос.) Из прихожей на второй этаж вела лестница, некогда красивая и широкая, а теперь опошленная висевшими вдоль нее картинами, авторство которых мне не хочется приписывать мисс Джонс. Я с содроганием вспоминал эти картины и думал о многих мисс Джонс, которые в день свадьбы, смущенно улыбаясь из-под вуали и сверкая фамильными жемчугами, подаренными отцом по случаю торжества, бросали с этой лестницы букет невесты. А затем представлял, как современная невеста, возможно, даже наша Бетси, стоя под этими картинами, не имеющими ничего общего с образом юного невинного создания, с дерзкой ухмылкой швыряет букет в прихожую, где его хватает черная деревянная рука.

Ну да бог с ним. Я повел читателя окольным путем, но пороки молодости остались в прошлом, и я не желаю видеть их на картинах в чьем-то доме. Довольно. Итак, ноги (без галош!) медленно привели меня из моего уютного дома с камином в прихожую мисс Джонс, и, пока я с опаской разглядывал черную деревянную статую, хозяйка, любезно взяв у меня шляпу и пальто, с неподражаемым видом бросила их на перила лестницы. Совершенно обескураженный, я проследовал за мисс Джонс в гостиную – помещение, непригодное для проживания человеческого существа. Величие форм и буйство цветов, громадная мебель (громадная, впрочем, только для меня и мисс Р., мисс Джонс она приходилась в самый раз), вычурная отделка (модный декор на шторах был далеко не самым ярким примером), причудливые узоры – удивительно, что душевная болезнь мисс Р. до сих пор не приобрела более тяжелую форму. Я робко присел на кресло, обитое оранжевой тканью с рисунком из павлиньих перьев, и обнаружил рядом с собой хрупкую конструкцию из проволоки и блестящих металлических пластинок. От моего дыхания конструкция пришла в движение и стала раскачиваться, как маятник, а я замер, не дыша, боясь испортить ценную вещь. У меня промелькнула мысль, что где-то внутри конструкции предусмотрено место для трубки, но нет – пепельницей служила фарфоровая рука, которая жадно тянулась ко мне, словно хотела схватить мою трубку, а заодно отобрать кисет и спички. Все в этом доме как будто пытается напасть на человека, в который раз подумал я и убрал трубку. Это очень хорошая трубка, и я бы не хотел ее лишиться, а потому был вынужден угоститься сигаретой мисс Джонс. Не чуждая некоторых человеческих чувств, она старалась поддерживать беседу, спрашивая, как у меня дела, нравится ли мне погода, как я нахожу свое кресло и не налить ли мне бренди.

Окончательно застряв в паутине, раскинутой этим странным домом, я согласился на бренди, и мисс Джонс щедро наполнила кубок, который (я дал волю воображению) дед того самого Джонса привез домой среди прочей пиратской добычи. Я поставил кубок на столик рядом с креслом, отчего воздушная конструкция заходила из стороны в сторону. Мисс Джонс, налив себе бренди и прихватив бутылку, устроилась на диване с зелено-розовой обивкой, которая так не шла хозяйке дома.

– Ну, – спросила она прямо, – что вы там собирались мне рассказать?

– Мадам, – (я решил называть ее так, едва услышал ее шаги, опасаясь, как бы фамильярное «мисс Джонс» не расстроило мои планы намеком на то, что я воспринимаю ее исключительно как тетю мисс Р.) – полагаю, вам известно, в каком тяжелом состоянии находится ваша племянница. (Завуалированным упреком в отсутствии интереса к собственной племяннице я надеялся пробудить в ней уважение, ведь меня самого никто бы не посмел обвинить в подобном!)